До сих пор я просыпаюсь в холодном поту, вновь и вновь переживая тот давний кошмар. Пусть между мной и тем проклятым местом сейчас весь континент, пусть прошло уже немало лет, но и по сей день я страшусь того, что ужас, притаившийся в дебрях Верхнего Мичигана, однажды покинет свое сырое пристанище, чтобы явиться ко мне…
Добавить в моё избранное
33 мин, 0 сек 14735
Я знаю, что это случится. Боюсь этого и жду.
Меня зовут Онни Полетти. Имя мне дали в честь прапрадеда, переехавшего в Америку в 1882 году, став одним из тех финнов, что уже третье столетие проживают в городках и на уединенных фермах Верхнего Мичигана. Моя мать покинула те унылые края молоденькой девушкой, поступив в университет в Детройте, где вышла замуж за своего однокурсника Стивена Полетти, италоамериканца. Закончив учебу, родители переехали в Чикаго, где впоследствии родился я. Насколько мне известно, с тех пор мама ни разу не навещала родню в Верхнем Мичигане и вообще не любила вспоминать о детских годах. По редким обмолвкам я понял, что там случилось нечто, очень неприятное для матери, но что именно — не знал даже отец. Эту тайну Мэрьятта Полетти унесла с собой в могилу, скончавшись от полиомиелита.
Меня же, как и отца, совершенно не интересовала финская родня матери. Не было мне дела и до Мичигана — до тех пор, пока в юридическую контору, где я работал, не обратился клиент из небольшого городка Нью-Муони, на северном берегу Верхнего Полуострова. Это известие пробудило у меня детские воспоминания — именно этот город упоминала мать в скудных рассказах о детских годах, именно на ферме в окрестностях Нью-Муони она родилась. Об этом я имел глупость обмолвиться в присутствии хозяина фирмы, Роберта Спенсера.
— Просто отлично, — обрадовался он, — я как раз думал, кого туда отправить. А раз тебе эти места знакомы…
— Да я там в жизни не был, — пробовал возразить я.
— Это неважно, — отмахнулся Спенсер, — поезжай.
Спорить с шефом я не стал — мне и самому вдруг стало интересно посмотреть на родину матери. Уже через два дня я сидел за рулем своего «Бентли» направляясь на северо-восток — через Детройт, к Великим Озерам.
Проведя всю жизнь в большом городе, я словно попал в иной мир, пересекая мост Макино и очутившись на Верхнем Полуострове. С каждой новой милей окружающий пейзаж становился все более диким и безлюдным. Редкие деревушки проносились мимо прежде, чем я успевал их разглядеть, сменяясь по-осеннему промозглыми лесами, покрывавшими невысокие холмы. Дорогу то и дело пересекали небольшие речки. Время от времени среди деревьев мелькали следы человеческой деятельности — полурассыпающиеся дома, заросшие поля, заброшенные шахты. Все это было агонией некогда процветавшей «Медной страны», ныне — чуть ли не самого депрессивного региона в стране. Некоторые уезжали в иные штаты, другие цеплялись за доставшуюся им землю с упорством, отличавшим их еще в родной Суоми. Закосневшие, не желавшие и не умевшие поспевать за стремительно менявшимся миром, здешние жители варились в собственном соку, замыкаясь, будто в скорлупе от остальной Америки.
Уже темнело, когда впереди мелькнул покосившийся указатель с обозначением населенного пункта. Разросшиеся кусты заслоняли его и я не мог увидеть, надпись даже в свете фар. Мне пришлось свернуть с дороги и выйти, чтобы посмотреть самому.
Надпись гласила «Нью-Похъянмаа». По карте это был последний поселок перед конечным пунктом моего путешествия. От указателя отходила проселочная дорога — если верить навигатору, проезжая через поселок можно изрядно срезать путь. Развернувшись к машине, я бросил случайный взгляд вверх — и замер в восхищении.
Прекрасное и пугающее зрелище открылось моим глазам — в вечернем небе мерцали блики мертвенно-бледного света, переливавшегося синими, зелеными, желтыми огнями. Я слышал от матери, что на берегах Верхнего порой можно увидеть северное сияние. Она тогда обмолвилась, что это считается здесь каким-то предзнаменованием, но чего именно — так и не сказала. Все же при виде переливавшихся в небе огней я невольно вспомнил слова матери. Передернув плечами, я сел в машину и повернул ключ зажигания, сворачивая на темную дорогу.
Уже на первой миле я засомневался в том, что решение срезать путь было верным. Дорога становилась все уже, деревья, обступающие ее со всех сторон, сплетались вверху корявыми сучьями. По бокам время от времени мелькали очередные развалины, добавлявшие еще больше уныния в и без того невеселый пейзаж. Я увеличивал скорость, надеясь быстрее выбраться к цивилизованным местам.
Девчонка появилась неожиданно. В свете фар вдруг появилась тонкая фигурка в потрепанной джинсовой курточке, оказавшись прямо перед машиной. Я ударил по тормозам, но было поздно: глухой удар и девчонка жалко всплеснув руками, отлетела в кусты. Я выскочил из машины, только и успев выхватить из бардачка аптечку и фонарь. Руки дрожали, в голове молотом стучало: убийца, убийца, убийца…
Оказалось, нет — лежащая в кустах жертва аварии, молоденькая девушка лет шестнадцати — слабо шевелилась, не приходя в сознание. Я быстро ощупал ее с ног до головы, расстегнул на груди куртку и клетчатую рубаху, посветил. Средь густых волос на макушке виднелась громадная шишка, но более серьезных повреждений вроде не было.
Меня зовут Онни Полетти. Имя мне дали в честь прапрадеда, переехавшего в Америку в 1882 году, став одним из тех финнов, что уже третье столетие проживают в городках и на уединенных фермах Верхнего Мичигана. Моя мать покинула те унылые края молоденькой девушкой, поступив в университет в Детройте, где вышла замуж за своего однокурсника Стивена Полетти, италоамериканца. Закончив учебу, родители переехали в Чикаго, где впоследствии родился я. Насколько мне известно, с тех пор мама ни разу не навещала родню в Верхнем Мичигане и вообще не любила вспоминать о детских годах. По редким обмолвкам я понял, что там случилось нечто, очень неприятное для матери, но что именно — не знал даже отец. Эту тайну Мэрьятта Полетти унесла с собой в могилу, скончавшись от полиомиелита.
Меня же, как и отца, совершенно не интересовала финская родня матери. Не было мне дела и до Мичигана — до тех пор, пока в юридическую контору, где я работал, не обратился клиент из небольшого городка Нью-Муони, на северном берегу Верхнего Полуострова. Это известие пробудило у меня детские воспоминания — именно этот город упоминала мать в скудных рассказах о детских годах, именно на ферме в окрестностях Нью-Муони она родилась. Об этом я имел глупость обмолвиться в присутствии хозяина фирмы, Роберта Спенсера.
— Просто отлично, — обрадовался он, — я как раз думал, кого туда отправить. А раз тебе эти места знакомы…
— Да я там в жизни не был, — пробовал возразить я.
— Это неважно, — отмахнулся Спенсер, — поезжай.
Спорить с шефом я не стал — мне и самому вдруг стало интересно посмотреть на родину матери. Уже через два дня я сидел за рулем своего «Бентли» направляясь на северо-восток — через Детройт, к Великим Озерам.
Проведя всю жизнь в большом городе, я словно попал в иной мир, пересекая мост Макино и очутившись на Верхнем Полуострове. С каждой новой милей окружающий пейзаж становился все более диким и безлюдным. Редкие деревушки проносились мимо прежде, чем я успевал их разглядеть, сменяясь по-осеннему промозглыми лесами, покрывавшими невысокие холмы. Дорогу то и дело пересекали небольшие речки. Время от времени среди деревьев мелькали следы человеческой деятельности — полурассыпающиеся дома, заросшие поля, заброшенные шахты. Все это было агонией некогда процветавшей «Медной страны», ныне — чуть ли не самого депрессивного региона в стране. Некоторые уезжали в иные штаты, другие цеплялись за доставшуюся им землю с упорством, отличавшим их еще в родной Суоми. Закосневшие, не желавшие и не умевшие поспевать за стремительно менявшимся миром, здешние жители варились в собственном соку, замыкаясь, будто в скорлупе от остальной Америки.
Уже темнело, когда впереди мелькнул покосившийся указатель с обозначением населенного пункта. Разросшиеся кусты заслоняли его и я не мог увидеть, надпись даже в свете фар. Мне пришлось свернуть с дороги и выйти, чтобы посмотреть самому.
Надпись гласила «Нью-Похъянмаа». По карте это был последний поселок перед конечным пунктом моего путешествия. От указателя отходила проселочная дорога — если верить навигатору, проезжая через поселок можно изрядно срезать путь. Развернувшись к машине, я бросил случайный взгляд вверх — и замер в восхищении.
Прекрасное и пугающее зрелище открылось моим глазам — в вечернем небе мерцали блики мертвенно-бледного света, переливавшегося синими, зелеными, желтыми огнями. Я слышал от матери, что на берегах Верхнего порой можно увидеть северное сияние. Она тогда обмолвилась, что это считается здесь каким-то предзнаменованием, но чего именно — так и не сказала. Все же при виде переливавшихся в небе огней я невольно вспомнил слова матери. Передернув плечами, я сел в машину и повернул ключ зажигания, сворачивая на темную дорогу.
Уже на первой миле я засомневался в том, что решение срезать путь было верным. Дорога становилась все уже, деревья, обступающие ее со всех сторон, сплетались вверху корявыми сучьями. По бокам время от времени мелькали очередные развалины, добавлявшие еще больше уныния в и без того невеселый пейзаж. Я увеличивал скорость, надеясь быстрее выбраться к цивилизованным местам.
Девчонка появилась неожиданно. В свете фар вдруг появилась тонкая фигурка в потрепанной джинсовой курточке, оказавшись прямо перед машиной. Я ударил по тормозам, но было поздно: глухой удар и девчонка жалко всплеснув руками, отлетела в кусты. Я выскочил из машины, только и успев выхватить из бардачка аптечку и фонарь. Руки дрожали, в голове молотом стучало: убийца, убийца, убийца…
Оказалось, нет — лежащая в кустах жертва аварии, молоденькая девушка лет шестнадцати — слабо шевелилась, не приходя в сознание. Я быстро ощупал ее с ног до головы, расстегнул на груди куртку и клетчатую рубаху, посветил. Средь густых волос на макушке виднелась громадная шишка, но более серьезных повреждений вроде не было.
Страница 1 из 9
