Тяжело просыпаться. После лежания на бетонном полу, я чувствую, как внутри что-то сжалось, напряглось и начало болеть. Это почки. Или легкие. Или и то и другое вместе.
Добавить в моё избранное
34 мин, 35 сек 6510
Где-то высоко, надо мной, горит свет. Его источник — крохотная лампочка — висит на длинном скрюченном проводе, который перетянут изолентой в нескольких местах. Свет, который излучает нагретая спираль кажется мне чересчур желтым и чересчур тусклым.
Я поднимаюсь на колени и оглядываюсь. Вокруг — темнота. Я вижу лишь пару метров грязного бетонного пола.
Наверное, со стороны, это даже красиво. Картина маслом: одинокая мужская фигурка в круге света. Современное искусство. Декаданс. Назвать эту картину следует «Отчаяние», за подписью «Лепесток».
Я поднимаюсь на ноги, стряхиваю с одежды прилипшие бетонные крошки, и вдыхаю влажный морозный воздух, который отчего-то пахнет гарью. И эта гарь, в следующую секунду, вырывается из легких, как пар из котла — меня скрючивает пополам в приступе кашля.
Всё-таки это легкие, а не почки. Пневмония может быть? Чертово воспаление.
Внезапно я забываю о легких, о лампочке, о гари. Я вижу нечто странное, не совместимое с картинкой вокруг. Это «нечто»… простая елочная игрушка — шарик, висящий на длинной серебряной нити. Нить уходит в пустоту сверкающей паутинкой, и её след теряется в темноте наверху. Сам шарик — нежно-кровавого цвета. Он отражает мое лицо, вытянув его, исказив, распластав по своей сферической поверхности. На нем надпись маркером — Разбей«.»
Хороший совет. Бей, круши, ломай — и тебе станет легче.
Но как же я до этого докатился?
Все началось больше месяца назад. Боже! Всего месяц, а кажется — все двенадцать.
Однажды ночью мне позвонили, спросили фамилию и предложили присесть. Когда вам звонят среди ночи и предлагают присесть — вряд ли вам сообщат, что вы выиграли в лотерею.
Вероятно, вы не выиграли. Вероятно, вы проиграли.
Ваша жена найдена мертвой, господин такой-то. Полная ванна крови, перерезанное горло. Ваша дочь исчезла. А поскольку ей всего шесть лет, то вряд ли она ушла сама — и вы понимаете, что это значит? Ваша жена убита, дочь — похищена.
«Бывшая жена» — сказал я, — Бывшая жена«.»
На секунду мне показалось, что собеседник спросит меня — «Не считаете ли вы бывшей и свою дочь?». Но видимо у него хватило такта, и он не спросил.
Быть может зря — он бы вернул меня с небес на землю.
Не хочу сказать, что я не люблю свою семью. Нет… Люблю. Очень. Но что-то случилось — брак распался. Словно сломалась некая важная пружинка в слаженном механизме, и машинка «семья» больше не ездит.
Я любил семью, но когда я опускал трубку на рычаг, то не чувствовал ничего кроме грусти. Нет ужаса. Нет страха. Грусть… Мне стало ужасно грустно.
А на следующий день я обнаружил надпись, выцарапанную на двери в квартиру.
Надпись короткая, но после её прочтения моя грусть взвинтилась в стратосферу.
«Твоя дочь мертва. Я убила её»
Там даже стояла подпись.
«Лепесток»
Это был первый день зимы. Холодной, мертвой зимы.
И она до сих пор не закончилась.
А как вы называете свою любимую девушку? Котик? Солнце? Рыбка?
Я всегда называл своих девушек Лепесток. И теперь мне очень грустно. Грустно, что одна из них затаила в своем сердце столько ненависти, столько страдания и отчаяния, что решила мне отомстить, за то, что я бросил её. И выбрала для этого самый мерзкий способ.
Достать меня через тех, кто мне дорог.
Это подло, Лепесток. И ты это знаешь. Цветок, с которого тебя сорвало ветром — давно напитался ядом…
Среди осколков шарика как будто бы ничего не было. Я присел на корточки, чтобы рассмотреть поближе. В тусклом свете лампочки, расколотая игрушка напоминала россыпь бриллиантов. Но было среди бриллиантов и кое-что ещё. Ключик. Маленький аккуратный. Бледно голубого цвета. Это не ключ от гаража. Это не ключ от входной двери. Такая изящная вещица сотни лет назад могла открывать пояс целомудрия. Такие ключики носят возле сердца, подвесив на серебряную цепочку.
Но какой замок он отпирает?
Я положил его в нагрудный карман рубашки и улыбнулся. Горьковатой вышла эта улыбка, но свидетелей ведь нет? Лишь осколки зеркального шара отразили и размножили эту улыбку, превратив её в гримасу.
Эх…
Мой выдох эхом прокатился по бетонному полу и затерялся в темноте. Нужно идти. Я не хочу замерзнуть в этом подвале… или где я там нахожусь?
Долгих две недели я пил. Просто пил.
Один раз позвонили из милиции — вызывали на опознание. Я съездил.
«Да, сержант, это моя жена» — и уставший патологоанатом вновь накрывает тело простыней. Нежно и заботливо. Молодой опер что-то чиркает в своем блокноте и выглядит уставшим. Все мы устали, ребята…
«Я могу идти?»
«Конечно. Но мы просим вас не уезжать из города».
А я уже под подозрением? Или это просто фикция? Не знаю, да мне и всё равно. Уезжать я никуда не собираюсь, и я не убивал свою семью.
Я поднимаюсь на колени и оглядываюсь. Вокруг — темнота. Я вижу лишь пару метров грязного бетонного пола.
Наверное, со стороны, это даже красиво. Картина маслом: одинокая мужская фигурка в круге света. Современное искусство. Декаданс. Назвать эту картину следует «Отчаяние», за подписью «Лепесток».
Я поднимаюсь на ноги, стряхиваю с одежды прилипшие бетонные крошки, и вдыхаю влажный морозный воздух, который отчего-то пахнет гарью. И эта гарь, в следующую секунду, вырывается из легких, как пар из котла — меня скрючивает пополам в приступе кашля.
Всё-таки это легкие, а не почки. Пневмония может быть? Чертово воспаление.
Внезапно я забываю о легких, о лампочке, о гари. Я вижу нечто странное, не совместимое с картинкой вокруг. Это «нечто»… простая елочная игрушка — шарик, висящий на длинной серебряной нити. Нить уходит в пустоту сверкающей паутинкой, и её след теряется в темноте наверху. Сам шарик — нежно-кровавого цвета. Он отражает мое лицо, вытянув его, исказив, распластав по своей сферической поверхности. На нем надпись маркером — Разбей«.»
Хороший совет. Бей, круши, ломай — и тебе станет легче.
Но как же я до этого докатился?
Все началось больше месяца назад. Боже! Всего месяц, а кажется — все двенадцать.
Однажды ночью мне позвонили, спросили фамилию и предложили присесть. Когда вам звонят среди ночи и предлагают присесть — вряд ли вам сообщат, что вы выиграли в лотерею.
Вероятно, вы не выиграли. Вероятно, вы проиграли.
Ваша жена найдена мертвой, господин такой-то. Полная ванна крови, перерезанное горло. Ваша дочь исчезла. А поскольку ей всего шесть лет, то вряд ли она ушла сама — и вы понимаете, что это значит? Ваша жена убита, дочь — похищена.
«Бывшая жена» — сказал я, — Бывшая жена«.»
На секунду мне показалось, что собеседник спросит меня — «Не считаете ли вы бывшей и свою дочь?». Но видимо у него хватило такта, и он не спросил.
Быть может зря — он бы вернул меня с небес на землю.
Не хочу сказать, что я не люблю свою семью. Нет… Люблю. Очень. Но что-то случилось — брак распался. Словно сломалась некая важная пружинка в слаженном механизме, и машинка «семья» больше не ездит.
Я любил семью, но когда я опускал трубку на рычаг, то не чувствовал ничего кроме грусти. Нет ужаса. Нет страха. Грусть… Мне стало ужасно грустно.
А на следующий день я обнаружил надпись, выцарапанную на двери в квартиру.
Надпись короткая, но после её прочтения моя грусть взвинтилась в стратосферу.
«Твоя дочь мертва. Я убила её»
Там даже стояла подпись.
«Лепесток»
Это был первый день зимы. Холодной, мертвой зимы.
И она до сих пор не закончилась.
А как вы называете свою любимую девушку? Котик? Солнце? Рыбка?
Я всегда называл своих девушек Лепесток. И теперь мне очень грустно. Грустно, что одна из них затаила в своем сердце столько ненависти, столько страдания и отчаяния, что решила мне отомстить, за то, что я бросил её. И выбрала для этого самый мерзкий способ.
Достать меня через тех, кто мне дорог.
Это подло, Лепесток. И ты это знаешь. Цветок, с которого тебя сорвало ветром — давно напитался ядом…
Среди осколков шарика как будто бы ничего не было. Я присел на корточки, чтобы рассмотреть поближе. В тусклом свете лампочки, расколотая игрушка напоминала россыпь бриллиантов. Но было среди бриллиантов и кое-что ещё. Ключик. Маленький аккуратный. Бледно голубого цвета. Это не ключ от гаража. Это не ключ от входной двери. Такая изящная вещица сотни лет назад могла открывать пояс целомудрия. Такие ключики носят возле сердца, подвесив на серебряную цепочку.
Но какой замок он отпирает?
Я положил его в нагрудный карман рубашки и улыбнулся. Горьковатой вышла эта улыбка, но свидетелей ведь нет? Лишь осколки зеркального шара отразили и размножили эту улыбку, превратив её в гримасу.
Эх…
Мой выдох эхом прокатился по бетонному полу и затерялся в темноте. Нужно идти. Я не хочу замерзнуть в этом подвале… или где я там нахожусь?
Долгих две недели я пил. Просто пил.
Один раз позвонили из милиции — вызывали на опознание. Я съездил.
«Да, сержант, это моя жена» — и уставший патологоанатом вновь накрывает тело простыней. Нежно и заботливо. Молодой опер что-то чиркает в своем блокноте и выглядит уставшим. Все мы устали, ребята…
«Я могу идти?»
«Конечно. Но мы просим вас не уезжать из города».
А я уже под подозрением? Или это просто фикция? Не знаю, да мне и всё равно. Уезжать я никуда не собираюсь, и я не убивал свою семью.
Страница 1 из 10
