Я сидел в паршивом баре на Двенадцатой авеню. Потягивал из низкого стакана дешевый виски, слушал по третьему кругу, как «Роллинг Стоунз», спрятавшиеся в музыкальном автомате, поют мне, что я не всегда могу получать, то, что хочу.
Добавить в моё избранное
33 мин, 6 сек 12253
Полная задница… А эти ребята, — он кивнул на хорнета. — Им хотя бы есть, что мне предложить. Сечешь?
— Ты просто кусок слонятины тупой, — сказал я. — Тебя и твоих горилл сделают такими же, как этот твой новый дружок… Переходное звено эволюции, мать его. Ты думал, поможешь гребаным пришельцам, и дадут тебе спокойно жить? Ты крепко ошибся, приятель.
— Неважно, — сказал он. — Уже не важно. Я свой выбор сделал. Мой новый друг показал мне, на что способен. Поверь, это производит впечатление.
Хорнет молчал. Стоял неподвижно, как изваяние, синюшный оскаленный полутруп с выкаченными мутными белками.
Я знал, что он делает. Собирает энергию для удара. Значит, у меня есть лишь двадцать секунд, девятнадцать, восемнадцать…
— Мэтт, гребаный ты идиот! — заорал я. — Сейчас тут будет больше красного, чем на первомайском шествии по Горького!
— Какого еще Горьки?! — сморщился Мэтт.
А в следующую секунду выступил Плошкин. Он не зря просиживал штаны на лекциях в учебке. Сделал то, что и требовалось. Просто принялся палить в хорнета, пока не кончиться обойма. Этому учили и нас.
Кажется, я успел что-то крикнуть. Что-то вроде «Плошкин, на пол!»
Палить начали все. Я дернулся, уходя с линии огня, и стреляя в движении.
Что-то полыхнуло и заискрило у меня за спиной. Зал погрузился во мрак, который тут же прорезали частые вспышки выстрелов.
А потом меня больно ударило в висок, я понял, что падаю, и стало темно…
Острая боль в виске не давала успокоиться. Не давала погрузиться в черное, влекущее, а я падал туда, летел в черноту. Но боль цепляла меня, как багром, не давала уплыть. Не давала покоя…
Я очнулся.
Было темно.
С трудом приподнялся, поднес руку к лицу.
Оно было перепачкано чем-то липким. Я ощупал пальцами висок, заорал от боли, заматерился.
Похоже, пуля прошла по касательной. Просто ссадина. Замазать зеленкой, забинтовать — и порядок. Я везунчик. Впрочем, кто бы мог в этом усомниться? Два сверхсрока, двадцать восемь рейдов — и ничего. Только царапина, вот эта.
В темноте время от времени мигали лампы, сыпали искрами.
Я нашарил на пыльном полу пистолет, а рядом — шляпу. Автоматическим, бесполезным жестом, нацепил ее на затылок.
Сложно было что-нибудь разглядеть в этих редких вспышках. Я стал двигаться на ощупь.
Туша Мэтта Толстяка, пробитая пулями, валялась посреди прохода. Все его ребята были здесь же, вповалку. Шмаков полусидел, прислонившись спиной к одному из кресел, свесив голову. В руках он сжимал два пистолета — он успел выстрелить обе обоймы. Плошкин лежал рядом, глядя широко раскрытыми глазами в потолок.
Все остались здесь, не было только хорнета.
Но я мог ясно видеть след который он оставил, уходя.
Кровь у него была уже не человеческая, черная.
Качаясь, словно пьяный, я побрел по следу, уходящему по проходу из зала.
Я нашел его на краю вестибюля. Совсем немного он не дополз до парадной лестницы, ведущей наружу.
Сидел у стены, пялился вперед. Тяжело, с хрипами, дышал. Булькал, пуская на белую рубашку густые черные потеки.
— Как дела, Хорнет? — спросил я, разлепляя губы. — Хреново тебе?
Он уставился на меня мутными бельмами, размеренно хрипел.
— Не получилось у тебя ничего, да, говнюк? — спросил я. — Не пропустили мы тебя. Таких ребят потеряли… А тебя, говнюка, все равно не пропустили. И никого не пропустим, понял?
Он забулькал сильнее прежнего, растянул губы в улыбку.
— Думаешь… победа? — прохрипел он. — Думаешь, старший сержант Зверев, будет теперь вам космическая экспансия и построение коммунизма?… Я читал мысли моего носителя, я знаю, о чем вы все думаете, все кто воюет с нами… Нет… Это был всего лишь эксперимент, человек. Просто одна из экспериментальных моделей. Это не окончательная версия…
— Врешь ты, — сказал я. — Ничего у вас не получиться. Я тебе не верю.
— Твое право, — прохрипел он. — Мы с тобой лишь незначительные единицы. И мы уже сделали то, что от нас требовалось. Те, кому нужно было, все услышали и поняли.
Я сплюнул.
— И что будет дальше, а, хорнет? — спросил я, морщась от головной боли. — Мы всыпали вам по первое число, вы поняли, что ничего у вас не выйдет. Что дальше, урод?! Уберетесь в ту черную дыру, из которой вылезли и оставите нас в покое?
Он медленно повел головой из стороны в сторону.
— Нет, человек… Мы просто кое-что подкорректируем. Будет иная ветка развития…
— Что это значит?
— Значит, в восемьдесят девятом на Землю не упадут никакие Ульи… А дальше… Например так… холодная война действительно закончится в девяностом году, но по другой причине — Советский союз распадется на отдельные территории, коммунисты потеряют власть, а Америка станет единственной мировой сверхдержавой…
— Ты просто кусок слонятины тупой, — сказал я. — Тебя и твоих горилл сделают такими же, как этот твой новый дружок… Переходное звено эволюции, мать его. Ты думал, поможешь гребаным пришельцам, и дадут тебе спокойно жить? Ты крепко ошибся, приятель.
— Неважно, — сказал он. — Уже не важно. Я свой выбор сделал. Мой новый друг показал мне, на что способен. Поверь, это производит впечатление.
Хорнет молчал. Стоял неподвижно, как изваяние, синюшный оскаленный полутруп с выкаченными мутными белками.
Я знал, что он делает. Собирает энергию для удара. Значит, у меня есть лишь двадцать секунд, девятнадцать, восемнадцать…
— Мэтт, гребаный ты идиот! — заорал я. — Сейчас тут будет больше красного, чем на первомайском шествии по Горького!
— Какого еще Горьки?! — сморщился Мэтт.
А в следующую секунду выступил Плошкин. Он не зря просиживал штаны на лекциях в учебке. Сделал то, что и требовалось. Просто принялся палить в хорнета, пока не кончиться обойма. Этому учили и нас.
Кажется, я успел что-то крикнуть. Что-то вроде «Плошкин, на пол!»
Палить начали все. Я дернулся, уходя с линии огня, и стреляя в движении.
Что-то полыхнуло и заискрило у меня за спиной. Зал погрузился во мрак, который тут же прорезали частые вспышки выстрелов.
А потом меня больно ударило в висок, я понял, что падаю, и стало темно…
Острая боль в виске не давала успокоиться. Не давала погрузиться в черное, влекущее, а я падал туда, летел в черноту. Но боль цепляла меня, как багром, не давала уплыть. Не давала покоя…
Я очнулся.
Было темно.
С трудом приподнялся, поднес руку к лицу.
Оно было перепачкано чем-то липким. Я ощупал пальцами висок, заорал от боли, заматерился.
Похоже, пуля прошла по касательной. Просто ссадина. Замазать зеленкой, забинтовать — и порядок. Я везунчик. Впрочем, кто бы мог в этом усомниться? Два сверхсрока, двадцать восемь рейдов — и ничего. Только царапина, вот эта.
В темноте время от времени мигали лампы, сыпали искрами.
Я нашарил на пыльном полу пистолет, а рядом — шляпу. Автоматическим, бесполезным жестом, нацепил ее на затылок.
Сложно было что-нибудь разглядеть в этих редких вспышках. Я стал двигаться на ощупь.
Туша Мэтта Толстяка, пробитая пулями, валялась посреди прохода. Все его ребята были здесь же, вповалку. Шмаков полусидел, прислонившись спиной к одному из кресел, свесив голову. В руках он сжимал два пистолета — он успел выстрелить обе обоймы. Плошкин лежал рядом, глядя широко раскрытыми глазами в потолок.
Все остались здесь, не было только хорнета.
Но я мог ясно видеть след который он оставил, уходя.
Кровь у него была уже не человеческая, черная.
Качаясь, словно пьяный, я побрел по следу, уходящему по проходу из зала.
Я нашел его на краю вестибюля. Совсем немного он не дополз до парадной лестницы, ведущей наружу.
Сидел у стены, пялился вперед. Тяжело, с хрипами, дышал. Булькал, пуская на белую рубашку густые черные потеки.
— Как дела, Хорнет? — спросил я, разлепляя губы. — Хреново тебе?
Он уставился на меня мутными бельмами, размеренно хрипел.
— Не получилось у тебя ничего, да, говнюк? — спросил я. — Не пропустили мы тебя. Таких ребят потеряли… А тебя, говнюка, все равно не пропустили. И никого не пропустим, понял?
Он забулькал сильнее прежнего, растянул губы в улыбку.
— Думаешь… победа? — прохрипел он. — Думаешь, старший сержант Зверев, будет теперь вам космическая экспансия и построение коммунизма?… Я читал мысли моего носителя, я знаю, о чем вы все думаете, все кто воюет с нами… Нет… Это был всего лишь эксперимент, человек. Просто одна из экспериментальных моделей. Это не окончательная версия…
— Врешь ты, — сказал я. — Ничего у вас не получиться. Я тебе не верю.
— Твое право, — прохрипел он. — Мы с тобой лишь незначительные единицы. И мы уже сделали то, что от нас требовалось. Те, кому нужно было, все услышали и поняли.
Я сплюнул.
— И что будет дальше, а, хорнет? — спросил я, морщась от головной боли. — Мы всыпали вам по первое число, вы поняли, что ничего у вас не выйдет. Что дальше, урод?! Уберетесь в ту черную дыру, из которой вылезли и оставите нас в покое?
Он медленно повел головой из стороны в сторону.
— Нет, человек… Мы просто кое-что подкорректируем. Будет иная ветка развития…
— Что это значит?
— Значит, в восемьдесят девятом на Землю не упадут никакие Ульи… А дальше… Например так… холодная война действительно закончится в девяностом году, но по другой причине — Советский союз распадется на отдельные территории, коммунисты потеряют власть, а Америка станет единственной мировой сверхдержавой…
Страница 9 из 10
