Клиника для душевнобольных, Архангельск. 8 февраля 9.00 вечера. Если кто прочтет эти записи, значит, я уже мертв. Хотя… я и так уже мертв.
Добавить в моё избранное
37 мин, 44 сек 9228
Не правда ли, довольно странное стечение обстоятельств? Библиотекарь предает какую-то старую книгу незнакомому человеку, продавцу книг как раз перед собственным убийством. А? — он перевел взгляд на меня — Что вы думаете по этому поводу, Геннадий Викторович?
Ничего… — я повернулся на другой бок — Не хочу ничего знать… Отстаньте от меня… Книгу можете забрать… «Я ее ненавижу» — добавил я уже шепотом совсем тихо.
А? Вы не хотите помогать следствию. Тогда вам придется ответить на несколько вопросов в участке, как только вас выпишут. — его речь стала сухой, деловой и бесцветной. — К примеру, где вы были 21 января ночью с 10 до 3 часов ночи. Надеюсь, у вас найдутся те, кто подтвердят ваши слова. А пока вы должны подписать бумагу о не выезде. — Он протянул мне бумагу с ручкой. Я неумело накарябал свою роспись.
Спасибо. Сейчас вы находитесь под подозрением в убийстве. У покойного не было врагов, его все любили и человек он был благопристойный и порядочный. Хотя в наше время и на порядочного человека найдется какой-нибудь моральный урод. — закончил он свою речь и встал.
Я зайду к вам через пару дней. А пока выздоравливайте, Геннадий Викторович — сказал он и направился к выходу.
А книга? — задал я вопрос ему в спину — Разве вы ее не возьмете?
Следователь обернулся.
Да — сообщил он — книгу, если вы не имеете ничего против, я заберу. — он протянул руку за томиком.
Забирайте — сказал я устало, и тихо чтоб он не услышал — Дарю.
Следователь ушел. Сначала я просто лежал и смотрел в потолок, ни о чем не думая. Потом мое лицо медленно расплылось в улыбке. Я стал думать. Тот человек, кто бы он ни был, наверное, то же испытал на себе проклятие этой книги, он явно хотел от неё избавиться и поэтому передал её мне. Скорее всего, от книги можно избавиться лишь передав её из рук в руки в виде подарка или чего-то в этом роде. Таким образом, проклятье не исчезает, а переходит от одного владельца к другому. Но я, я-то передал её следователю, он взял её добровольно, с моего устного согласия, а значит… — мое сердце радостно забилось — я свободен… свободен! Я чуть не захлопал в ладоши. Единственное, то меня смущало, что в этот же день мужчина был убит в подъезде собственного дома. Он обрадовался — предполагал я — и хотел вернуться домой, к прежней жизни и на тебе, его прирезали в подъезде собственного дома. «Д а ладно — отмахнулся я от этих мыслей — мало ли кто мог его убить. Может, наткнулся на пьяную молодежь, мало ли что… Да и в последний раз, когда я его видел живым, выглядел он как самый последний бродяга и бомж… — я утешал себя. Постепенно я возликовал душой и успокоился. С сестрой был любезен и даже позволил себе поесть в обед. День шел чудесно. Я размышлял о работе, о себе. Наверное, брошу этот книжный магазин, осточертели эти книги, найду работу по специальности, инженер, или открою собственное дело, два месяца назад друг предлагал заняться перепродажей стройматериалов, но все как-то руки не доходили. Начну хорошо зарабатывать, помирюсь с Алисой, может даже женюсь на ней, если не будет такой постоянно злой и нервной… Я представлял себя в хорошем уютном доме, в двухкомнатной квартире с евроремонтом, огромным плазменным телевизором, кондиционером и шикарной ванной и прихожей, Алису в кухонном фартуке, суетящейся на кухне. Я сижу за столом. Из комнаты вбегают дети: оба мальчика семи и десяти лет. Я даю одному из них подзатыльника, легонько, мы смеемся. Алиса накрывает на стол. Мы все садимся. Завязывается непринужденный разговор: Алиса рассказывает как у нее на работе, я — о том, как удачно провернул последнее дело и теперь мы сможем летом поехать отдыхать в Турцию, дети о шалостях, о учебе, о том, кто кого толкнул, или кто бежал на физкультуре быстрее всех. Я смотрю на Алису, такую счастливую и красивую и понимаю что жизнь только начинается, жизнь прекрасная, несмотря на то, что мне 42, а ей 33. Да, Бог ты мой, что такое 42 года. Так, пустяки, самый расцвет для мужчины! Ловлю себя на мысли, что я начал ценить жизнь только после этого случая. Стоит признать, что этот случай с книгой раскрыл мне глаза на мир, заставил полюбить жизнь, взглянуть на себя и на мир вокруг по-новому, более активно деятельно, жизнеутверждающе… В таком прекрасном настроении я попросил сестру спустить меня вниз, подышать свежим воздухом. Мне действительно очень повезло, что я упал только со второго этажа и ничего себе не сломал. Так, пару синяков и царапин на лице. Счастливчик — говорит мне медсестра и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ. Мы спускаемся на первый этаж, медленно и по-тихоньку. Нога почти совсем не болит. Старые бинты сняли и наложили новые. Рана заживает хорошо. Без осложнений. Оказывается, мне нельзя еще выходить на улицу, но в холе есть скамейка. Там иногда сидят больные и разговаривают между собой. Вот и сейчас там сидит мужчина лет 60 и женщина почти того же возраста и обсуждают новую пенсионную реформу. Я подсаживаюсь к ним. Мы разговариваем.
Ничего… — я повернулся на другой бок — Не хочу ничего знать… Отстаньте от меня… Книгу можете забрать… «Я ее ненавижу» — добавил я уже шепотом совсем тихо.
А? Вы не хотите помогать следствию. Тогда вам придется ответить на несколько вопросов в участке, как только вас выпишут. — его речь стала сухой, деловой и бесцветной. — К примеру, где вы были 21 января ночью с 10 до 3 часов ночи. Надеюсь, у вас найдутся те, кто подтвердят ваши слова. А пока вы должны подписать бумагу о не выезде. — Он протянул мне бумагу с ручкой. Я неумело накарябал свою роспись.
Спасибо. Сейчас вы находитесь под подозрением в убийстве. У покойного не было врагов, его все любили и человек он был благопристойный и порядочный. Хотя в наше время и на порядочного человека найдется какой-нибудь моральный урод. — закончил он свою речь и встал.
Я зайду к вам через пару дней. А пока выздоравливайте, Геннадий Викторович — сказал он и направился к выходу.
А книга? — задал я вопрос ему в спину — Разве вы ее не возьмете?
Следователь обернулся.
Да — сообщил он — книгу, если вы не имеете ничего против, я заберу. — он протянул руку за томиком.
Забирайте — сказал я устало, и тихо чтоб он не услышал — Дарю.
Следователь ушел. Сначала я просто лежал и смотрел в потолок, ни о чем не думая. Потом мое лицо медленно расплылось в улыбке. Я стал думать. Тот человек, кто бы он ни был, наверное, то же испытал на себе проклятие этой книги, он явно хотел от неё избавиться и поэтому передал её мне. Скорее всего, от книги можно избавиться лишь передав её из рук в руки в виде подарка или чего-то в этом роде. Таким образом, проклятье не исчезает, а переходит от одного владельца к другому. Но я, я-то передал её следователю, он взял её добровольно, с моего устного согласия, а значит… — мое сердце радостно забилось — я свободен… свободен! Я чуть не захлопал в ладоши. Единственное, то меня смущало, что в этот же день мужчина был убит в подъезде собственного дома. Он обрадовался — предполагал я — и хотел вернуться домой, к прежней жизни и на тебе, его прирезали в подъезде собственного дома. «Д а ладно — отмахнулся я от этих мыслей — мало ли кто мог его убить. Может, наткнулся на пьяную молодежь, мало ли что… Да и в последний раз, когда я его видел живым, выглядел он как самый последний бродяга и бомж… — я утешал себя. Постепенно я возликовал душой и успокоился. С сестрой был любезен и даже позволил себе поесть в обед. День шел чудесно. Я размышлял о работе, о себе. Наверное, брошу этот книжный магазин, осточертели эти книги, найду работу по специальности, инженер, или открою собственное дело, два месяца назад друг предлагал заняться перепродажей стройматериалов, но все как-то руки не доходили. Начну хорошо зарабатывать, помирюсь с Алисой, может даже женюсь на ней, если не будет такой постоянно злой и нервной… Я представлял себя в хорошем уютном доме, в двухкомнатной квартире с евроремонтом, огромным плазменным телевизором, кондиционером и шикарной ванной и прихожей, Алису в кухонном фартуке, суетящейся на кухне. Я сижу за столом. Из комнаты вбегают дети: оба мальчика семи и десяти лет. Я даю одному из них подзатыльника, легонько, мы смеемся. Алиса накрывает на стол. Мы все садимся. Завязывается непринужденный разговор: Алиса рассказывает как у нее на работе, я — о том, как удачно провернул последнее дело и теперь мы сможем летом поехать отдыхать в Турцию, дети о шалостях, о учебе, о том, кто кого толкнул, или кто бежал на физкультуре быстрее всех. Я смотрю на Алису, такую счастливую и красивую и понимаю что жизнь только начинается, жизнь прекрасная, несмотря на то, что мне 42, а ей 33. Да, Бог ты мой, что такое 42 года. Так, пустяки, самый расцвет для мужчины! Ловлю себя на мысли, что я начал ценить жизнь только после этого случая. Стоит признать, что этот случай с книгой раскрыл мне глаза на мир, заставил полюбить жизнь, взглянуть на себя и на мир вокруг по-новому, более активно деятельно, жизнеутверждающе… В таком прекрасном настроении я попросил сестру спустить меня вниз, подышать свежим воздухом. Мне действительно очень повезло, что я упал только со второго этажа и ничего себе не сломал. Так, пару синяков и царапин на лице. Счастливчик — говорит мне медсестра и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ. Мы спускаемся на первый этаж, медленно и по-тихоньку. Нога почти совсем не болит. Старые бинты сняли и наложили новые. Рана заживает хорошо. Без осложнений. Оказывается, мне нельзя еще выходить на улицу, но в холе есть скамейка. Там иногда сидят больные и разговаривают между собой. Вот и сейчас там сидит мужчина лет 60 и женщина почти того же возраста и обсуждают новую пенсионную реформу. Я подсаживаюсь к ним. Мы разговариваем.
Страница 8 из 10
