Сколько бы мы не старались, жизнь бежит быстрее нас, а если мы еще медлим, она проносится, словно не была нашей, и, хотя кончается в последний день, уходит от нас ежедневно. Сенека…
Добавить в моё избранное
17 мин, 8 сек 14849
Болванщик опускает часы в чашку, размешивает чай, вращая цепочку, и продолжает:
— В жизни все понимают, что есть время, если о нем не идет речь, а как только начинают задумываться, то размышления причиняют невообразимую боль. Представь: ты летишь в космосе. У тебя есть все время мира, чтобы подумать о времени. Черноту космоса нарушают лишь звезды, но их свет настолько тусклый, что им можно пренебречь. Ты в слизком, неприятном коконе темноты. Пространства нет. До ближайших звезд десятки, сотни световых лет: влево, вправо, вверх, вниз — никакой разницы. А ведь вселенная бесконечная, а если она бесконечная, где у нее конец? Или она расширяется, тогда можно ли догнать край. Или она сжимается, тогда успеешь ли сделать все, прежде чем превратишься в ничто.
— Это уже явно не игра в сказку.
— Писателю надоела сказка, он решил поменять правила. Или мы решили за него. Писатель — человек, и как любой человек он жаждет всех слов на букву «С»: славы, признания, почета, успеха, раскрытия загадки времени. Хочет, чтобы его произведение снабдили ссылками внизу страницы, комментариями, поясняющими всю глубину заложенной мысли, игру слов, аллюзии, титаническую работу над произведением. Он использует тебя, твоих жену, брата, меня, Зайца, Мышь, Чарльза для достижения слов на букву «С», хотя на самом деле разговаривает сам с собой.
— Какого Чарльза?
— Вы смотрите-ка! — пищит Мышь-Соня, приоткрывая один глаз, — тот, кто всегда опаздывал на одну смерть, стал забегать на пол страницы вперед.
— Эти зверюшки с ума сведут своими разговорами, — фраза вырывается неосознанно, я не хотел говорить ее.
— Хотя, может, на самом деле, мы все снимся кому-то другому, — продолжает философствовать Болванщик, — Я, кстати, видел, как до тебя в соседнее купе зашел Черный Король, свалился на койку и захрапел. Жаль, здесь нет большого камня, который надо пнуть для проверки.
Вскакиваю из-за стола.
— У меня же есть про камни, которые пинают, про зеркало и про Чарльза.
Подойдя к одному из шкафов, достаю лист из большой пачки.
— Почитайте.
Передаю лист Болванщику. Тот расправляет его, и, не переставая вытаскивать-топить часы, читает.
Мистер Чарльз Доджсон все чаще просыпался, все чаще его посещала тревога за Алису. Нет, не за уже выросшую девочку, ставшую женщиной, женой, матерью. Чарльза волновала судьба очаровательного существа, смотревшего с фотографии в рамке. Мистер Доджсон открывал шкаф, где хранилось множество снимков, искал нужный, разворачивал, проводил пальцами по стеклу, успокаивался, снова заворачивал в бумагу, снова укладывал фотографию на то же место, и снова волновался. С каждым разом Алиса на фото становилась живее.
Мистер Доджсон — убежденный христианин, математик, логик, и логика безошибочно подсказывала: неизбежное неизбежно, предначертанное должно сбыться, ход времени невозможно повернуть. Но мистер Доджсон — человек, и как любой человек он в тайне надеялся: все возможно изменить, Бога можно обмануть, сломать стрелки, стремящиеся в точку назначения. Поэтому Чарльз поставил фотографию на рабочий стол, чтобы как можно больше времени следить за Алисой, чтобы поймать в нужный момент.
Студенты стали замечать: всегда пунктуальный мистер Доджсон завел привычку опаздывать; лектор, читавший ровным механическим голосом, начал сбиваться. По окончании работы Чарльз со всех ног бежал домой, чтобы убедиться: с Алисой все в порядке, хотя она в очередной раз становилась живее: бегали озорные глазки, шевелились пальчики, дергались ручки.
Мистер Доджсон фотографировал маленьких девочек, символизировавших моральную частоту и физическое совершенство. Мистер Доджсон стремился зафиксировать краткий миг неземной красоты, который скоро пожрет безжалостное время, превратив прекрасных детей-ангелов в ужасных взрослых монстров, в обилии заполнивших мир.
Особенно мистер Доджсон любил фотографию, где Алиса с венком из ромашек, в блузке с рукавами-волнами, расшитыми синими узорами, сидящая идеально прямо, с чистым невинным взглядом.
Ангел.
Райская красота.
Самое прекрасное, что есть на Земле.
Мистер Доджсон мог часами смотреть на эту фотографию и давить подступающие слезы. Ему казалось: именно такая Алиса махала платком, когда он скрывался за поворотом. Этот снимок напоминал о той глупенькой, наивной, замечательной девочке, которой Чарльз начал рассказывать сказку на лодочной прогулке.
Именно такую Алису он больше всего боялся потерять.
В этот раз мистер Доджсон пришел позже обычного: университетские дела потребовали задержаться. Возвращаться пришлось бегом. Чарльз зажег свечу от лучины: в кабинете все оказалось перевернуто: шкафы раскрыты, постель смята, бережно упакованные вещи раскиданы по полу и — самое главное — стекло на фотокарточке Алисы разбито, а девочка пропала. Мистер Доджсон бросился к стене: тайник — открыт, содержимое — пропало.
— В жизни все понимают, что есть время, если о нем не идет речь, а как только начинают задумываться, то размышления причиняют невообразимую боль. Представь: ты летишь в космосе. У тебя есть все время мира, чтобы подумать о времени. Черноту космоса нарушают лишь звезды, но их свет настолько тусклый, что им можно пренебречь. Ты в слизком, неприятном коконе темноты. Пространства нет. До ближайших звезд десятки, сотни световых лет: влево, вправо, вверх, вниз — никакой разницы. А ведь вселенная бесконечная, а если она бесконечная, где у нее конец? Или она расширяется, тогда можно ли догнать край. Или она сжимается, тогда успеешь ли сделать все, прежде чем превратишься в ничто.
— Это уже явно не игра в сказку.
— Писателю надоела сказка, он решил поменять правила. Или мы решили за него. Писатель — человек, и как любой человек он жаждет всех слов на букву «С»: славы, признания, почета, успеха, раскрытия загадки времени. Хочет, чтобы его произведение снабдили ссылками внизу страницы, комментариями, поясняющими всю глубину заложенной мысли, игру слов, аллюзии, титаническую работу над произведением. Он использует тебя, твоих жену, брата, меня, Зайца, Мышь, Чарльза для достижения слов на букву «С», хотя на самом деле разговаривает сам с собой.
— Какого Чарльза?
— Вы смотрите-ка! — пищит Мышь-Соня, приоткрывая один глаз, — тот, кто всегда опаздывал на одну смерть, стал забегать на пол страницы вперед.
— Эти зверюшки с ума сведут своими разговорами, — фраза вырывается неосознанно, я не хотел говорить ее.
— Хотя, может, на самом деле, мы все снимся кому-то другому, — продолжает философствовать Болванщик, — Я, кстати, видел, как до тебя в соседнее купе зашел Черный Король, свалился на койку и захрапел. Жаль, здесь нет большого камня, который надо пнуть для проверки.
Вскакиваю из-за стола.
— У меня же есть про камни, которые пинают, про зеркало и про Чарльза.
Подойдя к одному из шкафов, достаю лист из большой пачки.
— Почитайте.
Передаю лист Болванщику. Тот расправляет его, и, не переставая вытаскивать-топить часы, читает.
Мистер Чарльз Доджсон все чаще просыпался, все чаще его посещала тревога за Алису. Нет, не за уже выросшую девочку, ставшую женщиной, женой, матерью. Чарльза волновала судьба очаровательного существа, смотревшего с фотографии в рамке. Мистер Доджсон открывал шкаф, где хранилось множество снимков, искал нужный, разворачивал, проводил пальцами по стеклу, успокаивался, снова заворачивал в бумагу, снова укладывал фотографию на то же место, и снова волновался. С каждым разом Алиса на фото становилась живее.
Мистер Доджсон — убежденный христианин, математик, логик, и логика безошибочно подсказывала: неизбежное неизбежно, предначертанное должно сбыться, ход времени невозможно повернуть. Но мистер Доджсон — человек, и как любой человек он в тайне надеялся: все возможно изменить, Бога можно обмануть, сломать стрелки, стремящиеся в точку назначения. Поэтому Чарльз поставил фотографию на рабочий стол, чтобы как можно больше времени следить за Алисой, чтобы поймать в нужный момент.
Студенты стали замечать: всегда пунктуальный мистер Доджсон завел привычку опаздывать; лектор, читавший ровным механическим голосом, начал сбиваться. По окончании работы Чарльз со всех ног бежал домой, чтобы убедиться: с Алисой все в порядке, хотя она в очередной раз становилась живее: бегали озорные глазки, шевелились пальчики, дергались ручки.
Мистер Доджсон фотографировал маленьких девочек, символизировавших моральную частоту и физическое совершенство. Мистер Доджсон стремился зафиксировать краткий миг неземной красоты, который скоро пожрет безжалостное время, превратив прекрасных детей-ангелов в ужасных взрослых монстров, в обилии заполнивших мир.
Особенно мистер Доджсон любил фотографию, где Алиса с венком из ромашек, в блузке с рукавами-волнами, расшитыми синими узорами, сидящая идеально прямо, с чистым невинным взглядом.
Ангел.
Райская красота.
Самое прекрасное, что есть на Земле.
Мистер Доджсон мог часами смотреть на эту фотографию и давить подступающие слезы. Ему казалось: именно такая Алиса махала платком, когда он скрывался за поворотом. Этот снимок напоминал о той глупенькой, наивной, замечательной девочке, которой Чарльз начал рассказывать сказку на лодочной прогулке.
Именно такую Алису он больше всего боялся потерять.
В этот раз мистер Доджсон пришел позже обычного: университетские дела потребовали задержаться. Возвращаться пришлось бегом. Чарльз зажег свечу от лучины: в кабинете все оказалось перевернуто: шкафы раскрыты, постель смята, бережно упакованные вещи раскиданы по полу и — самое главное — стекло на фотокарточке Алисы разбито, а девочка пропала. Мистер Доджсон бросился к стене: тайник — открыт, содержимое — пропало.
Страница 7 из 10
