Исповедь

Чарльз поставил блюдце со свечкой на стол, скинул мокрый от пота пиджак и, тяжело дыша, бросился в подвал.

По ступенькам раскиданы листы. Так и есть — Алиса нашла текст тринадцатой главы Зазеркалья. Этого мистер Доджсон больше всего боялся и в то же время знал: этого не избежать.

Трость предательски соскочила с края ступеньки, подкосившиеся ноги не удержали, и Чарльз кубарем полетел вниз. С отбитыми боками, ноющей спиной мистер Доджсон распластался на полу. Зрение Чарльза неожиданно изменилось: он стал видеть темноту подвала, будто разорванной светом десятков свечей. Перед лицом лежал лист, исписанный каллиграфическим почерком — последняя страница последней главы. Значит, Алиса узнала все. Мистер Доджсон поднял голову. Из висящего на стене зеркала, торчала половина Алисы, стекло переливалось, обтекая девочку, засасывая в себя. Мистер Доджсон выкрикнул имя. Алиса обернулась, протянула руку, словно приглашая Чарльза с собой.

Мистер Доджсон нашел силы подняться, оперся на трость. Сделал шаг. Упал. Падая, мистер Доджсон пнул камешек, лежавший на полу. Камень с огромной силой ударился о зеркало. Стекло пошло трещинами. Мистер Доджсон увидел, как расширился зрачок Алисы, как половину лица исказила гримаса боли. Стекло отваливалось кусками. Алиса поддалась назад, но уже не могла извлечь себя. На самом верху зеркала остался последний большой кусок стекла, который, как гильотина, стал съезжать по пазам рамы, разрезая Алису. Уши мистера Доджсона заложило от вопля. Должно быть, так кричат умирающие ангелы. Чарльз снова вскочил на ноги, снова упал, снова вскочил — точь-в-точь как Белый Рыцарь — и, спотыкаясь, все-таки оказался у стены с разбитым зеркалом.

Мистер Доджсон окунал руки в плоть, сжимал в кулаках обрубки кишок, половину мозга, сердце, желудок, проводил пальцами по куску лица, целовал пропитанную кровью блузку с рукавами-волнами, резал руки о куски зеркала, пытался дрожащими пальцами собрать венок из ромашек, стремясь вернуть райскую красоту, самое прекрасное, что есть на Земле — Ангела.

Свет десятков свечей исчез, погружая Чарльза в темноту. Стены подвала бесшумно раздвинулись, сделав его бесконечным. Пятьдесят шагов в любом направлении — никакой разницы. В отдалении мистер Доджсон услышал Ее приближающийся, самодовольный смех, перемешивающийся с воплем Ангела-Алисы.

В этот момент мистер Доджсон — убежденный христианин, математик, логик — осознал, как неумолимо жестоко время, как страшно однажды не успеть.

Темнота давила Чарльза, заставляя исторгать все новые потоки слез. Мистер Доджсон раз за разом трогал останки изрезанными руками, мешая свою кровь с Алисиной, и все не мог поверить в реальность происходящего, думая: «Может это все-таки сон?»

Чей же это сон?

— Мда, кровища, жестоко, но в твоем стилеЮ — скептически заметил Болванщик, — В целом, довольно посредственная попытка переписать одного писателя, переписавшего другого писателя. Хотя, с другой стороны, это твой вариант, как обмануть время.

— Каким образом?

— Об этом ты скажешь чуть позже.

— Откуда ты знаешь, что я скажу?

— Писатель позволил мне заглянуть на пару страниц вперед.

— Если это попытка переписать другого писателя, то здесь должна стоять ссылка с пояснением?

— Совершенно верно. Видишь, ты уже понимаешь законы времени. Существует множество вечных тем, но на самом деле вечная тема одна — время. Время, связывающее воедино все сущее. Любой писатель, музыкант, скульптор, словом каждый творец, обращается к тематике времени: пытается разгадать его загадку, увековечить время в образе, способном пленить людей. Каждый человек, каким бы и кем бы он ни был, задумывается о времени. В тот момент, когда видит, как уходят секунды, часы, дни, года, как окрашиваются сединой виски, как плодятся морщины, дряблеют мышцы, растет живот, как вокруг тебя появляются совершенно другие люди, младших поколений, а казавшиеся вечными старики уходят. Это чем-то похоже на зал ожидания. Сидишь, смотришь на табло: изменяющиеся цифры на часах ведут непрекращающийся отсчет; знаешь время отправления, знаешь — еще чуть-чуть и надо уезжать, а остаться так хочется, но ничего поделать не можешь. А потом протягиваешь билет кондуктору. Тяжело вздыхаешь, чуть прикрываешь глаза. Успеваешь разве что расставить память по полкам шкафов и… теперь кажется все. Поезд трогается.

Если тебе удастся не только поймать настроение этих мыслей: неумолимость времени, неотвратимость неизбежного, но и дать людям надежду, что все это можно изменить, хотя каждый знает, что изменить ничего нельзя, тогда будут у тебя ссылки и статьи.

Хотя все это ерунда. Посуди сам: написал писатель рассказ, а потом кто-то посчитал: он достоин того, чтобы получить ссылки или даже получить целую статью. Но что от этого писателю и рассказу? Рассказ как был хорошим без ссылок и статей, так и остался? Он не стал ни лучше, ни хуже.