Исповедь

Писателю от этого не прибавилось ни таланта, ни умения. Просто кто-то условно принял: это произведение и этот писатель достойны. Условность. Время — то, о чем все так страдают, то что всех так убивает — такая же условность, обличенная в цифры на табло, стрелки на циферблате, даты на календаре. Мы выстраиваем для себя море условностей: имена, язык, знания, положение, красота, мораль, философия и прочая ерунда. Все это собирается в уродливую, состоящую из множества тонких прутиков конструкцию ходулей, которую каждый нацепляет на себя. Для чего? Чтобы шагать по жизни. Убери одну из условностей и вся конструкция рухнет, человек споткнется и упадет.

— Куда?

— За автомобиль Москвич или в ванну с теплой водой, или в подвал с последним листом и зеркалом.

Поезд неожиданно резко останавливается, слышно как визжат колеса. Снова набирает ход, снова тормозит. Набирает ход. Тормозит. Визжат колеса. Набирает тормозит визжат колеса тормозит колеса визжат набирает набирает колеса тормозит колеса набирает визжит слышно набирает визжит набирает колеса слышно колеса тормозит как слышно набирает.

— Что происходит? — тревожно вглядываюсь в окровавленное окно.

Болванщик зевает:

— Особо буйный пассажир решил остановить время. Дергает стоп-кран, бьется в истерике, будто думает: что-то можно изменить. Хотя, это чем-то похоже на ход времени: разгон, торможение, быстрый ход, остановка. Время не движется равномерно: толчками, будто проходят по руслу сгустки какой-то субстанции.

Болванщик, сделав глоток, продолжает.

— Часто люди говорят: у меня нет времени. Как времени может не быть? Время всегда есть. Оно не может исчезнуть.

— Эту мысль я точно где-то слышал.

— Конечно, ведь это очередная условность. Человек условно решил, что времени нет.

Болванщик вынимает часы из кружки, смотрит на циферблат.

— Кстати, мы сейчас решили именно так. Нам пора. Посмотри внутрь.

Болванщик пускает часы через стол. Неловко, чуть не уронив, ловлю. Нажимаю на защелку, блюдце выскакивает с противоположной от циферблата стороны.

Маленькие зубчатые колеса в этих часах сделаны из перекрученных кусков мяса (кое-где выступают белые кости), из которых растут острейшие металлические иголки. Откуда-то из центра часов появляются люди, попадающие в мясорубку под колесами. Это напоминает знаменитый фрагмент из фильма с Чарли Чаплином. Только здесь людей пронзают иголки, обильно смазывая колеса кровью, ломая кости, превращая человека в бесформенный мешок. Подношу часы к уху, чтобы разобрать стоны, вопли, мольбы о помощи, но слышу лишь упорядоченное тиканье часов, механическую работу времени, перемалывающего людей. Кожаные обескровленные мешки падают к маятнику, подбирающему их, перемещающему неизвестно куда.

Отвлекаюсь от ужасающего процесса в часах.

Темнота пожирает стены вагона, съедает шкафы. Диван превращается в чайник на вершине которого лежит Мышь-Соня. Она просыпается и истошно пищит, потому что чайник засасывает. Слышатся чавкающие звуки. Окончив трапезу, чайник тает, как мороженное, расползаясь по полу.

<!-Из дивана выскакивают ремни, связывающие Мышь-Соню. Она просыпается и истошно пищит, потому что половинки дивана превращаются в челюсти, пережевывающие Мышь. Окончив трапезу, диван тает, как мороженое, расползаясь по полу.->

Мартовский Заяц кусает бутерброд, жует, неожиданно одной лапкой хватается за горло, другой стучит по столу. Шерсть на голове Зайца вплоть до ушей линяет на красный. Он, задыхаясь, падает на стол. Глаза вылезают из орбит, падают на блюдце. Распухший язык вылезает изо рта, откуда на стол сыпятся шестеренки.

Болванщик равнодушно смотрит на происходящее, прихлебывая из чашки. Мертвый Заяц сползает под стол. На голову Болванщика, сминая цилиндр, пробивая череп, падает бункерное загрузочное устройство. Болванщик выливает туда остатки чая из чашки, загребает рукой шестеренки и отправляет в бункер. Болванщик наклоняет голову. Шестеренки врастают в мозг, закручивая извилины в причудливые узоры. Болванщик поднимает голову. Ставшие бездонно черными глаза округляются, в центре появляются белые изогнутые зигзагами стрелки, по краям проступают цифры, довершая построение часов.

В голове проносится: «Всего лишь условность кошмара?»

Стол, Болванщик, мертвый Заяц становятся все меньше и меньше, словно удаляясь, пока не исчезают полностью.

Стою один в кромешной темноте. В абсолютной пустоте.

Хочется наполнить окружающее пространство звуками, — музыка, речь, треск ломающегося дерева, звон разбиваемого стекла — чтобы разбить темноту, чтобы сломать ощущение, что ты один.

Кусок темноты впереди просветляется, так что становятся видны: узкая извилистая река и парящий цилиндр. Подхожу. Внутри цилиндра концентрические окружности: чем глубже внутрь цилиндра, тем диаметр меньше.