Одна перчатка, ещё одна перчатка, и вот ещё одна перчатка… Не то что бы Аркадий собирал только перчатки, нет ещё были ручки, карандаши, поломанные игрушки, резинки и заколки на волосы, гайки и шурупы, брелки — в общем всё что руками орудывалось, и из рук было потеряно.
Добавить в моё избранное
37 мин, 27 сек 6519
На стене была картина с двумя почти одинаковыми какаду, каким-то зимним пейзажем, а ещё лодочниками где то в Европе, лодочников Аркаша снял и положил в шкаф. На подоконнике стоял большой магнитофон Панасоник с раздвижными колонками, Аркадий слушал радио, на выездной тележке телевизор Японский, но каждый раз когда Аркадий его включал там шел фильм с Антонио Бандерасом, Аркадий редко смотрел телевизор. Позиция каждого предмета мебели по отношению к друг другу и комнате не имело значения, Аркадий готов был поклясться, что они постоянно менялись местами, а пустой стул неизменно ходил у стен.
Сколько бы Аркадий не убирал, на следующий день на полу опять накатаются пыльные мыши, и будут расти, особенно в темных уголках под мебелью. Но на сегодня Аркадий закончил, его приятно мучил голод, но есть он не собирался, открыв ящик с мелочами, он зашуршал внутри. Сначала его взгляд упал на совсем детскую двупалую, мальчиковую, судя по голубому цвету перчатку, которая как он помнил всегда по чему то оставалась мокрая и пахла молоком. Аркадий скривился, его от нее воротило, она была на него мала и он её избегал. А вот чуть по старше, полосатая, разноцветная, гаммой напоминавшая профилактику в телевизоре. Аркадий не мог представить парня, который бы носил такую расцветку и постановил, что девчачья, чем был очень доволен. Она не пахла абсолютно ни чем, и это озадачивало Аркадия, тем не менее, она ему очень нравилась и налезла на него хоть и с трудом.
В дверь постучали, приспанная тревожность проснулась, Открыто — было открыто, в дверь вбежала Лизаветта, не подводя взгляд, направилась на диван, запрыгнула, и свесила ножки, в фиолетовых колготках, протертых, ботинки оставила в прихожей, и пальто. Она смотрела на Аркадия, с идеальной осанкой, серьезная и строгая, в длинной темно серой юбке и темно красной тонкой вязаной кофте, с небольшим кружевным вырезом на шее, треугольным вниз смотрящим,, такая одежда тонкая под линию, Потом Лизаветта переменилась, чуть не смеясь, будто со сливой во рту, вся покраснела, в нетерпении. её коричневое детское каре то поднималось то опускалось, переживало ажиотаж, её одежда поменялась цветами, то есть красные колготки, фиолетовая юбка и темно серая кофта.
— Что там? — Аркадий достал трубку и табак. Лизаветта измерила его взглядом, пренебрежительно.
— Красивая перчатка. — Её глаза блестели, явным подтекстом, казалось что она посмеивалась но улыбки на лице не было.
— Включить радио? — Аркадий закончил набивать трубку, переставил пепельницу с серванта на стол.
Только если без слов, я хочу тебе рассказать что мне сегодня приснилось. — Краски нетерпения опять вылились ей на лицо.
Аркадий нащупал пульт и ткнул им в сторону магнитофона. По радио Классик, Рубенштейн играл мазурки Шопена, Опус 17, 4. Аркадий повернулся спиной к Лизаветте и запалил трубку. Лизаветта начала…
-— Были белые ночи, я и мои дочери и все наши матери, встречались на Андреевском извозе, ветер мешал нам сойтись и посмотреть в глаза, поднимал наши платья, снимал наши шляпы. На небе молодая луна, а на ней ведро, в ведре рыба, её, не видно, но я знаю, что она там, плещется, это её свет нам светится. Ей хорошо, ей только хвостиком махнуть, да подпрыгнуть, так и до луны дотянуться, думалось мне. А сестры все такие красивые, красивые, и всё указывают, указательным позади, меня, а я ссорилась, упрямствовала, не хотела, поворачивается, за рукава и полы цеплялась, да так тихо шёпотом, синим и черным, заплетали мне волосы, а я ни за что не повернулась, но тут, перемена чую, засмеялась внутри, и никак не прекратить, мне этот смех, и ни на чем не устоять, взяла так быстро и полукругом, назад, смотрю, улыбаюсь, фамильная шкатулка, а в ней твои руки лежат, по запястьям отсечены, красивые, как сестры, и как ночи белые.
Шопен продолжался, комната была погружена в дым, Аркадий смотрел через него на Лизаветту, его руки были заткнуты между ног, одна нога была закинута на вторую. Лизаветта зашлась истерическим смехом, начался опус 68, 2, не по порядку играли. Аркадий встал и завел медленный и неловкий кадриль, место не очень много, руки не раскинешь, Лизавета подхватилась и подхватила, они смеялись, им было весело, но были видны нитки.
— Тебе надо к врачу-Лизаветта посмотрела на Аркадия предосудительно и прекратила танцевать.
— Хорошо — Аркадий снял полосатую перчатку, вышел в прихожую, обулся, одел пальто, натянул капюшон, своих перчаток у Аркадия не было, руки всегда мерзли какие бы он перчатки не носил. С Лизаветтой они больше не говорили.
В больнице почти никого не было, Аркаше надо было на 7 этаж, в кабинет с аппаратом что измеряет кровоснабжение. Была очередь, каких-то два школьника, хихикали в углу зажав карточки подмышками и толкая друг друга в бока. Наверное запоздали на медосмотр, болели или зассали со всем классом прийти? — размышлял Аркадий.
Сколько бы Аркадий не убирал, на следующий день на полу опять накатаются пыльные мыши, и будут расти, особенно в темных уголках под мебелью. Но на сегодня Аркадий закончил, его приятно мучил голод, но есть он не собирался, открыв ящик с мелочами, он зашуршал внутри. Сначала его взгляд упал на совсем детскую двупалую, мальчиковую, судя по голубому цвету перчатку, которая как он помнил всегда по чему то оставалась мокрая и пахла молоком. Аркадий скривился, его от нее воротило, она была на него мала и он её избегал. А вот чуть по старше, полосатая, разноцветная, гаммой напоминавшая профилактику в телевизоре. Аркадий не мог представить парня, который бы носил такую расцветку и постановил, что девчачья, чем был очень доволен. Она не пахла абсолютно ни чем, и это озадачивало Аркадия, тем не менее, она ему очень нравилась и налезла на него хоть и с трудом.
В дверь постучали, приспанная тревожность проснулась, Открыто — было открыто, в дверь вбежала Лизаветта, не подводя взгляд, направилась на диван, запрыгнула, и свесила ножки, в фиолетовых колготках, протертых, ботинки оставила в прихожей, и пальто. Она смотрела на Аркадия, с идеальной осанкой, серьезная и строгая, в длинной темно серой юбке и темно красной тонкой вязаной кофте, с небольшим кружевным вырезом на шее, треугольным вниз смотрящим,, такая одежда тонкая под линию, Потом Лизаветта переменилась, чуть не смеясь, будто со сливой во рту, вся покраснела, в нетерпении. её коричневое детское каре то поднималось то опускалось, переживало ажиотаж, её одежда поменялась цветами, то есть красные колготки, фиолетовая юбка и темно серая кофта.
— Что там? — Аркадий достал трубку и табак. Лизаветта измерила его взглядом, пренебрежительно.
— Красивая перчатка. — Её глаза блестели, явным подтекстом, казалось что она посмеивалась но улыбки на лице не было.
— Включить радио? — Аркадий закончил набивать трубку, переставил пепельницу с серванта на стол.
Только если без слов, я хочу тебе рассказать что мне сегодня приснилось. — Краски нетерпения опять вылились ей на лицо.
Аркадий нащупал пульт и ткнул им в сторону магнитофона. По радио Классик, Рубенштейн играл мазурки Шопена, Опус 17, 4. Аркадий повернулся спиной к Лизаветте и запалил трубку. Лизаветта начала…
-— Были белые ночи, я и мои дочери и все наши матери, встречались на Андреевском извозе, ветер мешал нам сойтись и посмотреть в глаза, поднимал наши платья, снимал наши шляпы. На небе молодая луна, а на ней ведро, в ведре рыба, её, не видно, но я знаю, что она там, плещется, это её свет нам светится. Ей хорошо, ей только хвостиком махнуть, да подпрыгнуть, так и до луны дотянуться, думалось мне. А сестры все такие красивые, красивые, и всё указывают, указательным позади, меня, а я ссорилась, упрямствовала, не хотела, поворачивается, за рукава и полы цеплялась, да так тихо шёпотом, синим и черным, заплетали мне волосы, а я ни за что не повернулась, но тут, перемена чую, засмеялась внутри, и никак не прекратить, мне этот смех, и ни на чем не устоять, взяла так быстро и полукругом, назад, смотрю, улыбаюсь, фамильная шкатулка, а в ней твои руки лежат, по запястьям отсечены, красивые, как сестры, и как ночи белые.
Шопен продолжался, комната была погружена в дым, Аркадий смотрел через него на Лизаветту, его руки были заткнуты между ног, одна нога была закинута на вторую. Лизаветта зашлась истерическим смехом, начался опус 68, 2, не по порядку играли. Аркадий встал и завел медленный и неловкий кадриль, место не очень много, руки не раскинешь, Лизавета подхватилась и подхватила, они смеялись, им было весело, но были видны нитки.
— Тебе надо к врачу-Лизаветта посмотрела на Аркадия предосудительно и прекратила танцевать.
— Хорошо — Аркадий снял полосатую перчатку, вышел в прихожую, обулся, одел пальто, натянул капюшон, своих перчаток у Аркадия не было, руки всегда мерзли какие бы он перчатки не носил. С Лизаветтой они больше не говорили.
В больнице почти никого не было, Аркаше надо было на 7 этаж, в кабинет с аппаратом что измеряет кровоснабжение. Была очередь, каких-то два школьника, хихикали в углу зажав карточки подмышками и толкая друг друга в бока. Наверное запоздали на медосмотр, болели или зассали со всем классом прийти? — размышлял Аркадий.
Страница 2 из 11
