Она была единственным достоверным очевидцем, хотя должна была стать очередной жертвой. По мере того, как все больше времени проходило с момента тех необъяснимых с точки зрения здравого смысла событий, ужас, пережитый Ксенией, как это ни странно, постепенно уступал место обыкновенному человеческому любопытству. Разум тринадцатилетней девушки, чья жизнь однажды оказалась подвешенной на волоске, метался в мучительных попытках найти достойное объяснение явлению, что предстало перед ней тем поздним августовским вечером…
Добавить в моё избранное
44 мин, 24 сек 1431
На самом деле это было неописуемое состояние между сном, явью и лихорадочным бредом. Между сном нынешним, явью, имевшей место быть ранее, и реальностью, творившейся непосредственно здесь и сейчас. Тончайшая грань, где мир снов и действительность судорожно переплетались в единое целое. И плодом этого соития были формы и образы, не имеющие названия на человеческом языке.
Судьбы сыграла с ним злую шутку. Поддерживаемый ее предательской дланью, он балансировал на тонкой грани между тем прогнившим стержнем, что олицетворял его человеческое начало и вопящей пучиной безумия, имевшей безграничную власть на его инстинктами. И ничего он не желал так страстно как окунуться в эту пучину, дать ей поглотить себя. Раствориться, растечься бесформенной субстанцией в вязком естестве этой бездны, превратиться в бесполое, бестелесное оно, навсегда лишиться способности мыслить… Избавиться наконец от ненавистного присутствия их.
Кошки… Проклятые кошки преследовали его неотступно. Сколько времени это уже продолжалось? Он не смог бы дать точный ответ. Число жизней, отобранных им, было его единственным хронометром. Не существовало такого убежища, тайника, где кошки не смогли бы достать его. Для них не существовало преград, расстояние не имело значения, так как они не относились к племени обычных кошачьих… Где бы он ни шел, ни скрывался, он слышал мягкие шаги, глухое урчание или мяуканье, легкое прикосновение невидимого хвоста… Видел неясные очертания гибких тел… Запах подвала также напоминал о них… Запах кошачьей шерсти, смешанный с тяжелым духом сырой земли… Земли, в которой он тогда…
Нет, нет, нет… Не думать об этом! Прочь! Прочь!
Каждая ночь была для него мучительным испытанием. Спал ли он, бодрствовал ли, его призрачные преследователи неизменно являли себя ему. В такие минуты мир сужался до размеров его черепной коробки. Он был вынужден забиться в какую-нибудь темную нору и, стиснув руки, скрежеща зубами, повторять надломленным голосом одно и то же: «Почему? За что? Сколько же еще?»
Почему? Почему?
Этот вопрос сопровождал его целую жизнь с самого раннего детства. В этом слове, казалось, был весь он. Почему все происходит именно так? Этот ненасытный вопрос терзал его чистый детский разум. Но вопросы всегда оставались без ответа. Может быть, просто потому, что ответы были очевидны. Для всех, но не для него. И если его старшие братья и сестра вполне самостоятельно постигали премудрость книги под названием жизнь, то он никогда не был способен прочесть ее без посторонней помощи. Он нуждался в ней как никто другой, но помощи не было. В то время как окружающий мир оставался для него непостижимой загадкой, он сам являлся загадкой для окружающих его людей. В силу врожденных особенностей его развитие избрало особенный путь. Истоки были похоронены в далеком детстве.
Родной дом стал той отправной точкой, откуда началось его бегство. Большой двухэтажный дом, заполненный старинной тяжелой мебелью и тишиной. Единственными добровольными узниками его были дедушка и бабушка… и маленький Миша. У него были два старших брата и сестра, была мать. Дети росли без отца. Мать, всеми силами старавшаяся поднять четверых детей, трудилась на двух работах, а дома ее ждали старики, которым требовался уход, а также заботы по хозяйству. В саду. Да-да, у них был большой яблоневый сад, а рядом был пруд…
Старики достигли уже весьма почтенного возраста и часто болели. Они запомнились ему малоподвижными, неразговорчивыми манекенами. В какие-то моменты он даже не совсем воспринимал их за живых созданий. Уже тогда он задавался вопросом, что же приводит в жизнь эти безвольные дряблые тела. Они оживали для него только тогда, когда бабушка чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы немного поболтать с внуком, да и дед, бывало, размыкал свои бесцветные губы и вставлял слово-другое. Ему доставляло неподдельное удовольствие слушать бабушку, а ей — рассказывать истории хотя бы потому, что слушателей у нее было немного. Именно от бабушки он много чего узнал о кошках, которых так любила его мать…
Уже с самых ранних лет Миша стал ощущать, что мама стала для него такой же чужой, как и все остальные домашние. Повинуясь инстинкту, он всегда искал материнской защиты и, конечно же, получал ее, но взамен ему приходилось испить горечь слез разочарования. Никогда не забыть ему того взгляда, которым украдкой одаривала его мама и который, как она не старалась, скрыть было невозможно. Взгляд беспокойства, непонимания, недоумения, тревоги и какой-то гадливости. Он отталкивал, отпугивал. Безусловно, она любили его, испытывала жалость, но (и в этом она не смогла бы признаться сама себе) одновременно боялась и ненавидела…
Мать Миши нельзя было назвать счастливым человеком в полном смысле этого слова. Жизнь ее представляла собой непрерывную череду тревог, безденежья, волнений, унижения и полной самоотверженности. Во всем и везде ей приходилось пробиваться самостоятельно, не надеясь на чью-либо поддержку.
Судьбы сыграла с ним злую шутку. Поддерживаемый ее предательской дланью, он балансировал на тонкой грани между тем прогнившим стержнем, что олицетворял его человеческое начало и вопящей пучиной безумия, имевшей безграничную власть на его инстинктами. И ничего он не желал так страстно как окунуться в эту пучину, дать ей поглотить себя. Раствориться, растечься бесформенной субстанцией в вязком естестве этой бездны, превратиться в бесполое, бестелесное оно, навсегда лишиться способности мыслить… Избавиться наконец от ненавистного присутствия их.
Кошки… Проклятые кошки преследовали его неотступно. Сколько времени это уже продолжалось? Он не смог бы дать точный ответ. Число жизней, отобранных им, было его единственным хронометром. Не существовало такого убежища, тайника, где кошки не смогли бы достать его. Для них не существовало преград, расстояние не имело значения, так как они не относились к племени обычных кошачьих… Где бы он ни шел, ни скрывался, он слышал мягкие шаги, глухое урчание или мяуканье, легкое прикосновение невидимого хвоста… Видел неясные очертания гибких тел… Запах подвала также напоминал о них… Запах кошачьей шерсти, смешанный с тяжелым духом сырой земли… Земли, в которой он тогда…
Нет, нет, нет… Не думать об этом! Прочь! Прочь!
Каждая ночь была для него мучительным испытанием. Спал ли он, бодрствовал ли, его призрачные преследователи неизменно являли себя ему. В такие минуты мир сужался до размеров его черепной коробки. Он был вынужден забиться в какую-нибудь темную нору и, стиснув руки, скрежеща зубами, повторять надломленным голосом одно и то же: «Почему? За что? Сколько же еще?»
Почему? Почему?
Этот вопрос сопровождал его целую жизнь с самого раннего детства. В этом слове, казалось, был весь он. Почему все происходит именно так? Этот ненасытный вопрос терзал его чистый детский разум. Но вопросы всегда оставались без ответа. Может быть, просто потому, что ответы были очевидны. Для всех, но не для него. И если его старшие братья и сестра вполне самостоятельно постигали премудрость книги под названием жизнь, то он никогда не был способен прочесть ее без посторонней помощи. Он нуждался в ней как никто другой, но помощи не было. В то время как окружающий мир оставался для него непостижимой загадкой, он сам являлся загадкой для окружающих его людей. В силу врожденных особенностей его развитие избрало особенный путь. Истоки были похоронены в далеком детстве.
Родной дом стал той отправной точкой, откуда началось его бегство. Большой двухэтажный дом, заполненный старинной тяжелой мебелью и тишиной. Единственными добровольными узниками его были дедушка и бабушка… и маленький Миша. У него были два старших брата и сестра, была мать. Дети росли без отца. Мать, всеми силами старавшаяся поднять четверых детей, трудилась на двух работах, а дома ее ждали старики, которым требовался уход, а также заботы по хозяйству. В саду. Да-да, у них был большой яблоневый сад, а рядом был пруд…
Старики достигли уже весьма почтенного возраста и часто болели. Они запомнились ему малоподвижными, неразговорчивыми манекенами. В какие-то моменты он даже не совсем воспринимал их за живых созданий. Уже тогда он задавался вопросом, что же приводит в жизнь эти безвольные дряблые тела. Они оживали для него только тогда, когда бабушка чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы немного поболтать с внуком, да и дед, бывало, размыкал свои бесцветные губы и вставлял слово-другое. Ему доставляло неподдельное удовольствие слушать бабушку, а ей — рассказывать истории хотя бы потому, что слушателей у нее было немного. Именно от бабушки он много чего узнал о кошках, которых так любила его мать…
Уже с самых ранних лет Миша стал ощущать, что мама стала для него такой же чужой, как и все остальные домашние. Повинуясь инстинкту, он всегда искал материнской защиты и, конечно же, получал ее, но взамен ему приходилось испить горечь слез разочарования. Никогда не забыть ему того взгляда, которым украдкой одаривала его мама и который, как она не старалась, скрыть было невозможно. Взгляд беспокойства, непонимания, недоумения, тревоги и какой-то гадливости. Он отталкивал, отпугивал. Безусловно, она любили его, испытывала жалость, но (и в этом она не смогла бы признаться сама себе) одновременно боялась и ненавидела…
Мать Миши нельзя было назвать счастливым человеком в полном смысле этого слова. Жизнь ее представляла собой непрерывную череду тревог, безденежья, волнений, унижения и полной самоотверженности. Во всем и везде ей приходилось пробиваться самостоятельно, не надеясь на чью-либо поддержку.
Страница 6 из 13
