Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
Добавить в моё избранное
406 мин, 6 сек 20682
От досады он, что было силы, врезал себе по затылку и зажмурил глаза. Когда он вновь открыл их, у злосчастной пустой могилы никого не было — сквозь землю провалились, что ли? Ван Вэй полежал еще немного и, воровато озираясь, поднялся — сперва — на корточки, затем — во весь рост… Подошел к тому месту, где только что хозяйничали маги — да нет, не померещилось, вон забытый впопыхах заступ… и земля явно свежая — только что копали… Бывает же такое!
Ван Вэй подобрал заступ и, внимательно осмотрев его со всех сторон, оттащил, на всякий случай, к ограде и забросил в густые, высокие заросли кладбищенских лопухов…
Ван Вэй пребывал в глубоком, тягостном раздумье — временами казалось, что кто-то вытягивает из его головы невидимые нити и спутывает их в бестолковый клубок. Происшествие на кладбище, потом этот разговор в «походном доме» — дураку ясно — связаны между собой, но как уловить эту связь? Все слишком зыбко и неопределенно: предполагаемое убийство армии, какие-то трупы, какие-то маги… Обе истории, объединяет, пожалуй, только одно — Кантонец. Конечно, надо бы немедленно рассказать обо всем товарищам, но о чем рассказывать? О том, что он вместо того, чтоб возвращаться в свою часть, болтался ночью по кладбищу, увидел каких-то двух чудиков, разрывающих могилу, и плетущих что-то несуразное насчет гибели«Железной стаи»… Да его поднимут на смех! И потом — кому рассказывать? Близких друзей Ван Вэй так и не завел — отчасти благодаря своему замкнутому характеру, отчасти — из-за того, что играть в азартные игры и таскаться по «домам девочек» он опасался, а других совместных забав у молодых солдат не было.
Нет, конечно, Ван Вэй не был бирюком, он подчас любил поговорить, поспорить — с Маленьким Луном, например — но это была не дружба, а так, приятельские отношения — не более того. Ему очень нравился новичок — того уже успели за глаза прозвать Бешеным Котом, однако, в глаза так называть никто не решался: должно быть, из-за того, что новичок был всегда серьезным, и вместе с тем — дружелюбным и мягким. Этим странным сочетанием он сразу расположил к себе большинство лучников в подразделении: все они казались ватагой детей, Бешеный Кот — единственным взрослым.
С ним бы поговорить: он-то уж точно не станет смеяться, и придумает, что делать дальше. Или не говорить? С другой стороны, какое-то странное, темное чувство изнутри подсказывало молодому лучнику, что ночное происшествие, действительно, связано с надвигающейся бедой, и что действовать надо немедленно — при чем здесь, в конце концов, дружеские отношения? Разговор в палатке еще более укрепил в нем намерение поделиться своими мыслями с Бешеным Котом, к тому же, он теперь точно знал: поле всего, что было сказано, тот наверняка отнесется серьезно к словам Ван Вэя. Конечно, идеально было бы сначала выследить этого самого Кантонца и своими глазами убедиться в его коварных планах, но как выследишь? Даже тех двух горе — магов, которых он видел ночью на кладбище, Ван Вэй вряд ли узнал бы при дневном свете — что уж говорить о каком-то незнакомом человеке, который, кроме всего прочего, друг самого Императора? Но ведь… Вепрь недаром сказал — Императору тоже угрожает опасность, да оно и понятно: с такими друзьями не поздоровится! Значит, Лунчик прав: надо спасать Повелителя. Но… от кого? Голову разрывало непривычное обилие мыслей — и Ван Вэю временами казалось, будто
это в его собственный череп вбил гвоздь проклятый Кантонец…
Она стояла в танцевальном классе, окруженная с четырех сторон зеркалами — от самого пола до потолка — и пристально, с удовольствием, смотрела на свои туго обтянутые, еще не начинавшие полнеть ноги. Как все-таки ветрена, непредсказуема жизнь! Она, Гали, в детстве была любовницей шелкового хозяина, затем танцевала в Цунхуа — до упаду, до тихого бешенства. Затем учила красивых девчонок из бедных семей — учила танцевать, а заодно и отдаваться чужим мужчинам за три монеты, две из которых шли в пользу заведения и еще одна — в ее собственный карман. И вот теперь она, старая, уставшая от чуждых, хорошо оплачиваемых ласк, стоит в танцевальном классе собственного театра, смотрит на свои ноги и ждет своего возлюбленного. Скрипнула дверь. Гали не оглянулась: она хорошо знала манеру Шихуанди — сперва тяжелые, стремительные шаги, затем — распахнутая — с грохотом, наотмашь — дверь… И, наконец, горячие, нетерпеливые руки, стискивающие ее плечи и шею, осторожно касающиеся ее сосков, срывающие с себя опостылевшую одежду. Кто-то переминался на пороге, не решаясь подойти ближе. Гали недоуменно оглянулась и увидела крупного, красивого мужчину с растрепанными волосами и загорелым, слегка осунувшимся лицом. За правым плечом какой-то мешок — в театр танца явился с мешком! Она поморщилась — чего ему надо в танцевальном классе? Не охотник за развлечениями, не торговец женщинами — это она поняла сразу.
Значит, опять какая-то неприятная история, вроде той, что случилась два или три года назад — когда чиновник крупного земельного ведомства узнал в одной из ее «ласточек» свою малолетнюю племянницу.
Ван Вэй подобрал заступ и, внимательно осмотрев его со всех сторон, оттащил, на всякий случай, к ограде и забросил в густые, высокие заросли кладбищенских лопухов…
Ван Вэй пребывал в глубоком, тягостном раздумье — временами казалось, что кто-то вытягивает из его головы невидимые нити и спутывает их в бестолковый клубок. Происшествие на кладбище, потом этот разговор в «походном доме» — дураку ясно — связаны между собой, но как уловить эту связь? Все слишком зыбко и неопределенно: предполагаемое убийство армии, какие-то трупы, какие-то маги… Обе истории, объединяет, пожалуй, только одно — Кантонец. Конечно, надо бы немедленно рассказать обо всем товарищам, но о чем рассказывать? О том, что он вместо того, чтоб возвращаться в свою часть, болтался ночью по кладбищу, увидел каких-то двух чудиков, разрывающих могилу, и плетущих что-то несуразное насчет гибели«Железной стаи»… Да его поднимут на смех! И потом — кому рассказывать? Близких друзей Ван Вэй так и не завел — отчасти благодаря своему замкнутому характеру, отчасти — из-за того, что играть в азартные игры и таскаться по «домам девочек» он опасался, а других совместных забав у молодых солдат не было.
Нет, конечно, Ван Вэй не был бирюком, он подчас любил поговорить, поспорить — с Маленьким Луном, например — но это была не дружба, а так, приятельские отношения — не более того. Ему очень нравился новичок — того уже успели за глаза прозвать Бешеным Котом, однако, в глаза так называть никто не решался: должно быть, из-за того, что новичок был всегда серьезным, и вместе с тем — дружелюбным и мягким. Этим странным сочетанием он сразу расположил к себе большинство лучников в подразделении: все они казались ватагой детей, Бешеный Кот — единственным взрослым.
С ним бы поговорить: он-то уж точно не станет смеяться, и придумает, что делать дальше. Или не говорить? С другой стороны, какое-то странное, темное чувство изнутри подсказывало молодому лучнику, что ночное происшествие, действительно, связано с надвигающейся бедой, и что действовать надо немедленно — при чем здесь, в конце концов, дружеские отношения? Разговор в палатке еще более укрепил в нем намерение поделиться своими мыслями с Бешеным Котом, к тому же, он теперь точно знал: поле всего, что было сказано, тот наверняка отнесется серьезно к словам Ван Вэя. Конечно, идеально было бы сначала выследить этого самого Кантонца и своими глазами убедиться в его коварных планах, но как выследишь? Даже тех двух горе — магов, которых он видел ночью на кладбище, Ван Вэй вряд ли узнал бы при дневном свете — что уж говорить о каком-то незнакомом человеке, который, кроме всего прочего, друг самого Императора? Но ведь… Вепрь недаром сказал — Императору тоже угрожает опасность, да оно и понятно: с такими друзьями не поздоровится! Значит, Лунчик прав: надо спасать Повелителя. Но… от кого? Голову разрывало непривычное обилие мыслей — и Ван Вэю временами казалось, будто
это в его собственный череп вбил гвоздь проклятый Кантонец…
Она стояла в танцевальном классе, окруженная с четырех сторон зеркалами — от самого пола до потолка — и пристально, с удовольствием, смотрела на свои туго обтянутые, еще не начинавшие полнеть ноги. Как все-таки ветрена, непредсказуема жизнь! Она, Гали, в детстве была любовницей шелкового хозяина, затем танцевала в Цунхуа — до упаду, до тихого бешенства. Затем учила красивых девчонок из бедных семей — учила танцевать, а заодно и отдаваться чужим мужчинам за три монеты, две из которых шли в пользу заведения и еще одна — в ее собственный карман. И вот теперь она, старая, уставшая от чуждых, хорошо оплачиваемых ласк, стоит в танцевальном классе собственного театра, смотрит на свои ноги и ждет своего возлюбленного. Скрипнула дверь. Гали не оглянулась: она хорошо знала манеру Шихуанди — сперва тяжелые, стремительные шаги, затем — распахнутая — с грохотом, наотмашь — дверь… И, наконец, горячие, нетерпеливые руки, стискивающие ее плечи и шею, осторожно касающиеся ее сосков, срывающие с себя опостылевшую одежду. Кто-то переминался на пороге, не решаясь подойти ближе. Гали недоуменно оглянулась и увидела крупного, красивого мужчину с растрепанными волосами и загорелым, слегка осунувшимся лицом. За правым плечом какой-то мешок — в театр танца явился с мешком! Она поморщилась — чего ему надо в танцевальном классе? Не охотник за развлечениями, не торговец женщинами — это она поняла сразу.
Значит, опять какая-то неприятная история, вроде той, что случилась два или три года назад — когда чиновник крупного земельного ведомства узнал в одной из ее «ласточек» свою малолетнюю племянницу.
Страница 73 из 111
