Антропофаг

Тот, не ожидая подобного подвоха, выпучил налившиеся глаза, удушено хрюкнул, невольно взмахнув руками, и из широкого рукава новенького арестантского халата прохиндея у всех на глазах предательски выскользнули две карты.

Скрежетавший зубами от бессильной ярости одураченный Фрол, не веря шальной удаче, стремительно взвился с нар и с победным воплем: «Ах, ты, шельма!», — хлестким ударом расплескал нос тут же захлебнувшемуся хлынувшей кровью жигану.

Очевидцы изобличения шулера, среди которых было немало давно точивших него зуб, мгновенно озверев от вида свежей крови, с яростным ревом заодно подмяли под себя и Ефима, не поспевшего вовремя выпустить жигана. Пытаясь вырваться из-под навалившейся неподъемной глыбой груды тел, он едва не порвал себе все жилы, в довесок, словив несколько предназначенных вовсе не ему увесистых оплеух. Бывалый Фрол, с похвальной расторопностью успевший вывернуться из разбушевавшейся толпы кандальников, уже без разбору крушивших и своих и чужих, на пару с бледным, без кровинки в лице Федором подхватили его подмышки и поволокли от греха подальше от вовсю полыхавшей свары.

Приятели с облегчением перевели дух, лишь оказавшись в своем закутке на нарах. Пока Ефим, первым делом нацепивший чудом обретенный крест, кривясь и шипя от боли, щупал на глазах наливающиеся желваки в местах, по которым прошлись тяжелые кулаки желающих проучить зарвавшегося жигана, Фрол, сияя как до блеска начищенный медный самовар, не выпускал из рук кругляш монеты. Он, под ласкающие душу всей троице глухое буханье ударов, крушащих кости пойманному с поличным шулеру, то любовно разглядывал потертый золотой, поднося его к самому носу, то, раз за разом пробовал монету на зуб, довольно бормоча при этом:

— Вот… Вот оно, спасенье-то наше. Уж и не чаял, что так ладно-то сложится. Истинным Богом нашим Иисусом Христом клянусь, — он размашисто перекрестился, — когда шельмец этот под орех меня разделал, чутка сердце в грудях не лопнуло. Так и порешил, все мол, каюк нам. Как пить дать бергаур ката науськает, а тот и рад стараться, до смерти засечет. Однакось Ефимка-то, глянь каков герой, все ж исхитрился подлюгу за руку ухватить. Теперича-то всяко вывернемся. Червончик на мелкую деньгу поменяем и с лиходеем сочтемся, и на жизнь кой-чего останется…

Однако Фрол напрасно рассчитывал поживиться взятой со столь тяжким боем добычей. Очень скоро все деньги перекочевали в бездонные карманы алчного учетчика, который, даже когда приятели, едва не надорвавшись, все же сумели выполнить урок, с бесстыжей усмешкой одним движением скверного брызжущего пира списал с каждого по полтора десятка тачек, и нахально протянул раскрытую ладонь.

Но на этот раз, обычно мгновенно вспыхивающий Ефим, стиснув стальными пальцами плечо безносого, заставил в бессильной ярости скрежещущего зубами каторжника расстаться с последними медяками.

С презрительной миной пересчитавший бакшиш бергаур бурно возмутился:

— Да тут же цельного гривенника не достает! — но, ожегшись о три пылающих ненавистью взгляда, поперхнулся, и вынуждено смягчив тон, обнажая гнилые зубы в фальшивой улыбке, дозволил:

— Ну ладно, ладно. Так и быть, поутру сочтемся.

— Сочтемся, — заледенел глазами Ефим. — Непременно сочтемся. — И у бергура почему-то сразу стало тягостно на душе.

Под визгливый скрип снега, вымороженного не на шутку разгулявшейся стужей, дыша густым паром, тут же оседающим на усах, бороде и поднятом воротнике халата колючей опушкой инея, Фрол, опасливо стрельнув глазами по сторонам, вполголоса поинтересовался:

— Ты, Ефимка, признавайся, чего задумал насчет этого кровопийцы? Никак сызнова грех на душу взять собрался? — и, не дождавшись ответа от сгорбившегося, закаменевшего обожженным морозом лицом товарища, продолжил: — Не стоит оно того. Бог даст, вывернемся. Чай не впервой.

Ефим же, хмуро покосившись на Фрола, недовольно буркнул:

— Не бери в голову. Моя забота.

— Ну, как знаешь, — с хриплым бульканьем втянув в себя ледяной воздух, качнул головой старый кандальник и еще раз неодобрительно повторил: — Как знаешь.

С утра, так и не сказавший друзьям ни слова о своих планах Ефим, спустившись в забой, пихнув локтем Фрола и придержав за рукав Федора, коротко бросил: «Покараульте», — а сам, вдруг растянув растрескавшиеся губы в подобострастно-слащавой улыбочке, подскочил к бергуру, уже выискивающему налитыми с похмелья глазами в толпе каторжан должников и, униженно кланяясь, поволок, что-то нашептывая, в заброшенный штрек.

До умопомешательства алчному, развращенному полной безнаказанностью учетчику и в кошмарном сне не могло привидеться, что тщедушный, кожа да кости, кандальник из недавнего этапа, пусть даже с клеймом убийцы на лбу, сможет замыслить против него недоброе. Поэтому он, влекомый разгорающимся любопытством, не раздумывая, поддался уговорам хоть одним глазком глянуть на ненароком обнаруженную схоронку с небывалого вида камушками.