Антропофаг

— Ты ж в каторге. А тута шила в мешке не утаишь. Неужто ты и впрямь решил, что никто про расправу со скопидомом не прознает? Однакось, как видишь, не донесли. И не донесут. Потому как на сей раз, за тобой правда была, — и вдруг он, без объяснений, ухватил не по годам цепкими пальцами Ефима за правое запястье, подтянул, разворачивая кверху, ладонь ближе к своим глазам и, беззвучно шевеля губами, впился взглядом в переплетение линий на ней.

Больше всего, увлеченно следящего за происходящим Фрола, поразило то, как менялось лицо хироманта по мере изучения знаков судьбы на ладони бывшего солдата. Знающий себе цену, запросто повелевающий смотрителями и не ломающий шапки перед надзирателями старик в одно мгновенье мертвенно посерел и перепугано съежился. Словно обжегшись о раскаленное железо, он отпихнул от себя руку ничего не понимающего Ефима. Потом, больше не говоря ни слова, поспешно соскочил с нар и, оскальзываясь в грязи на подкашивающихся в коленях ногах, торопливо засеменил на выход.

Лишь когда стих скрежет ключа в амбарном замке, замкнувшем барачную дверь за чудным дедом, выскочившим за порог так, словно его ошпарили кипятком и поспешившим за ним озадаченным смотрителем, ошалевший Ефим повернулся к мирно почесывающемуся по-соседству безносому и с трудом проглотив шершавый ком в горле, надорвано хрипнул:

— Это кто ж такой был-то, а?

— О-о-о… — протянул, выставив для убедительности в потолок грязный указательный палец с неровно обгрызенным, обведенным траурной каймой ногтем, обстоятельно набивающий трубку Фрол. — Великая честь тебе, паря, выпала с самим Афиногеном-вещуном свести знакомство. Я-то его сам впервой в живую видел, слышал про него только.

— А почем тогда знаешь, что это именно вещун был? — недоверчиво прищурился Ефим на приятеля, самозабвенно раскуривающего при помощи снятой со стены тлеющей лучины насквозь прокопченную носогрейку.

Окутавшийся синим облаком едкого махорочного дыма Фрол, поперхнулся от возмущения, выкатив налившиеся слезами от сотрясшего все его тело надрывного кашля, покрасневшие как у кролика глаза:

— А то кто ж еще? Другого подобного в каторге нет. Его ж даже начальник дюже уважает, и поговаривают, чуток побаивается, — он с хриплым хлюпаньем прочистил горло, отхаркнув липкий желто-зеленый ком мокроты в грязь под нарами, и изумленно приподнял брови: — Одно мне невдомек. Как же это ты, Ефимка, на колдуна сумел такой жути нагнать? Убёг старый от тебя прям как черт от ладана… Эх, — довольно цыкнув зубом, из стороны в сторону крутанул он головой, — а я-то вот давненько, почитай с первого же дня, смекнул, что не прост ты, паря, совсем не прост…

Наставший новый день, несмотря на все старания троицы приятелей, так и не принес ответа на вопрос — что же все-таки такого ужасного прочитал видавший и не такие виды каторжник-хиромант на загрубевшей до каменной твердости ладони Ефима. Не дотянув пары часов до рассвета, вещун преставился от внезапно приключившегося приступа грудной жабы. Однако перед тем как испустить дух, он успел-таки шепнуть уже холодеющими губами несколько слов на ухо одному из «Иванов» своего барака. Эти слова также остались тайной для Ефима, но, тем не менее, они стали его вечной охранной грамотой. Больше ни один, даже самый отчаянный«Иван» во всей каторге не смел и помыслить свести с ним счеты.

Глава 4. Палач.

Каторжная жизнь до того скупа на события, что для кандальников от зари до зари без выходных и праздников, машущих кайлом, добывая руду, она тянется безысходной, мертвенно-серой, как кожа свежепреставившегося от чахотки покойника, полосой. Бесконечные десять лет слиплись для Ефима в один рыхлый ком беспросветных буден, где зимой от лютой стужи, казалось, сама душа где-то под ложечкой смерзается в кусок мутного ноздреватого льда, а недолгое лето в уплату за робкое тепло и немеркнущий свет белых ночей после полугода непроглядной промозглой тьмы душит несметными полчищами вездесущего гнуса.

Давным-давно, еще на втором году дороги в никуда, от неразлучной вначале тройки приятелей откололся проныра Фрол. Не желая гробиться под землей, он очень скоро снюхался с «храпами», через них навел мосты к «Иванам», а затем как-то исхитрился втереться в доверие тюремному начальству. Безносого поначалу освободили от тачки, потом и вовсе расковав, перевели в барак к исправляющимся, пристроив смотрителем плотины на заводском пруде.

По прикидкам Ефима, подобное небывалое расположение надзирателя он смог купить лишь одним — знатным доносом на товарищей по заключению. Однако, благоразумно рассудив, что каждый сам хозяин свой судьбы и выживает, как умеет, оставил догадки при себе, ни с кем более ими не делясь. Сам же он вместе с расстригой Федором продолжил тупо тянуть лямку в подземной выработке, и уже не представлял для себя какого-либо иного бытия до самой кончины.