О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
Добавить в моё избранное
333 мин, 48 сек 15117
В глухой медвежий угол, где на задворках империи в непроходимой вековой тайге затерялся рудник, не донеслось даже эхо событий, взбудораживших столицу в 1823 году, когда царствующий монарх Александр I подписал тайный указ об отречении Цесаревича и Великого Князя Константина Павловича и утвердил наследником престола Великого Князя Николая Павловича, будущего российского императора Николая I. Гораздо более значимым событием для каторги стала смена тюремного инспектора.
Прежний безраздельный властитель каторжных душ надломился после безвременной кончины в родильной горячке своей супруги, так и не сумевшей разрешиться первенцем. В истерическом припадке приказав закопать заживо попытавшуюся принять преждевременные роды, в сущности, ни в чем не повинную дряхлую повитуху-поселенку, — рудничный доктор, как на грех, был в отъезде, — он пустился во все тяжкие, уже более года пребывая в тяжелейшем беспрерывном запое.
В конце концов, вести о безвластии, постепенно воцарившемся на каторге, докатились до губернской тюремной канцелярии. Не заставившая себя ждать инспекция подтвердила самые худшие предположения о состоянии дел, и вскоре после Рождества высочайшим рескриптом тюремным инспектором был назначен надворный советник Петр Васильевич Солодников
О смене начальства мало интересующийся происходящим вне барака и сумрачной ямы рудника Ефим впервые услышал от Федора. С тех пор, как любопытство дряхлого хироманта, отважившегося прочитать будущее по ладони бывшего солдата, безвременно свело того в могилу, Ефима словно подменили. Вновь ожили, постепенно набирая силу, ушедшие, было, в прошлое призраки старосты с сыновьями, к которым добавился раздавленный рукотворным обвалом бергаур. Время от времени по ночам приходила и мать, все так же напрасно силящаяся выдавить из себя какое-то предостережение, но только невнятно сипящая туго перехваченным веревкой горлом.
Поначалу Ефим пытался до полусмерти изнурять себя работой, чтобы сил оставалось только на короткий мертвый сон, однако и это помогало мало. Он добился лишь того, что высох до состояния мощей, вместе с тем налившись невероятной для полуголодного, толком не видящего живого света кандальника, силой. Двухпудовая тачка, из неподъемного якоря превратившаяся в невесомую пушинку, приросла к нему, как костыли к одноногому инвалиду. Да и ужасные окровавленные фантомы на десятом году каторги виделись уж почти родней.
Остальные арестанты опасливо сторонились угрюмого чудаковатого кандальника, над которым, по невнятным слухам, тяготело какое-то жуткое проклятье. Но Ефиму, допускающего до общения с собой лишь одного расстригу, это было только на руку. И вот когда Федор, давясь хриплым кашлем и беспрерывно растирая впалую, при каждом вздохе клокочущую мокротой грудь, поведал о новом начальнике тюрьмы, Ефима впервые за много лет подвело, до сей поры безотказно служившее, острое звериное чутье на беду. Почему-то ни одна жилка не дрогнула у него внутри, и лениво зевнув, он пропустил зловещую новость мимо ушей, лишь вяло отмахнувшись:
— А по мне, что ни поп, то батька. У нашего-то срока конца не ожидается. Скольких еще таких начальничков, Бог даст, переживем…
В то же время, когда, лязгая цепями, с хриплыми стонами затихал смрадный барак, под завязку набитый измученными непосильной работой «воспитуемыми», в щедро протопленной просторной гостиной, ярко освещенной несчитанными, с тихим потрескиванием оплывающими свечами, нервно теребя никак не желающее собираться в складку туго натянутое изумрудное сукно ломберного стола, жарко разглагольствовал новоиспеченный начальник тюрьмы.
Если бы не набегающая на макушку, бриллиантово поблескивающая бисеринками испарины, зеркально-гладкая плешь, в которую плавно перетекал высокий, без единой морщинки лоб мыслителя, ему никак нельзя было дать его тридцать восемь лет. Горящие юношеским азартом глаза, свежий румянец на тщательно обритых щеках, ладная, пока лишь едва заметно поплывшая в талии фигура, затянутая в сюртук дорогого сукна, пошитый на заказ именитым столичным портным, выгодно отличали нынешнего тюремного инспектора от его предшественника, угрюмо сгорбившегося над пустым фужером с другой стороны стола.
— И все же, дражайший Павел Афанасьевич, — скребущий обивку столешницы зеркально отполированный ноготь все же сумел оставить на ней заметный след, — весь известный мне исторический опыт позволяет мне сделать единственно верное заключение, что страх… Да-с! — пальцы холеной ладони судорожно сжались в кулак, гулко бухнувшей по массивному столу, заставляя подпрыгнуть стоявшие на нем бокалы, — только страх, и ничто иное способен держать в узде каторгу! И я, попомните мое слово, заставлю это отребье рода человеческого трепетать только от одного упоминания моего имени!
Прежний безраздельный властитель каторжных душ надломился после безвременной кончины в родильной горячке своей супруги, так и не сумевшей разрешиться первенцем. В истерическом припадке приказав закопать заживо попытавшуюся принять преждевременные роды, в сущности, ни в чем не повинную дряхлую повитуху-поселенку, — рудничный доктор, как на грех, был в отъезде, — он пустился во все тяжкие, уже более года пребывая в тяжелейшем беспрерывном запое.
В конце концов, вести о безвластии, постепенно воцарившемся на каторге, докатились до губернской тюремной канцелярии. Не заставившая себя ждать инспекция подтвердила самые худшие предположения о состоянии дел, и вскоре после Рождества высочайшим рескриптом тюремным инспектором был назначен надворный советник Петр Васильевич Солодников
О смене начальства мало интересующийся происходящим вне барака и сумрачной ямы рудника Ефим впервые услышал от Федора. С тех пор, как любопытство дряхлого хироманта, отважившегося прочитать будущее по ладони бывшего солдата, безвременно свело того в могилу, Ефима словно подменили. Вновь ожили, постепенно набирая силу, ушедшие, было, в прошлое призраки старосты с сыновьями, к которым добавился раздавленный рукотворным обвалом бергаур. Время от времени по ночам приходила и мать, все так же напрасно силящаяся выдавить из себя какое-то предостережение, но только невнятно сипящая туго перехваченным веревкой горлом.
Поначалу Ефим пытался до полусмерти изнурять себя работой, чтобы сил оставалось только на короткий мертвый сон, однако и это помогало мало. Он добился лишь того, что высох до состояния мощей, вместе с тем налившись невероятной для полуголодного, толком не видящего живого света кандальника, силой. Двухпудовая тачка, из неподъемного якоря превратившаяся в невесомую пушинку, приросла к нему, как костыли к одноногому инвалиду. Да и ужасные окровавленные фантомы на десятом году каторги виделись уж почти родней.
Остальные арестанты опасливо сторонились угрюмого чудаковатого кандальника, над которым, по невнятным слухам, тяготело какое-то жуткое проклятье. Но Ефиму, допускающего до общения с собой лишь одного расстригу, это было только на руку. И вот когда Федор, давясь хриплым кашлем и беспрерывно растирая впалую, при каждом вздохе клокочущую мокротой грудь, поведал о новом начальнике тюрьмы, Ефима впервые за много лет подвело, до сей поры безотказно служившее, острое звериное чутье на беду. Почему-то ни одна жилка не дрогнула у него внутри, и лениво зевнув, он пропустил зловещую новость мимо ушей, лишь вяло отмахнувшись:
— А по мне, что ни поп, то батька. У нашего-то срока конца не ожидается. Скольких еще таких начальничков, Бог даст, переживем…
В то же время, когда, лязгая цепями, с хриплыми стонами затихал смрадный барак, под завязку набитый измученными непосильной работой «воспитуемыми», в щедро протопленной просторной гостиной, ярко освещенной несчитанными, с тихим потрескиванием оплывающими свечами, нервно теребя никак не желающее собираться в складку туго натянутое изумрудное сукно ломберного стола, жарко разглагольствовал новоиспеченный начальник тюрьмы.
Если бы не набегающая на макушку, бриллиантово поблескивающая бисеринками испарины, зеркально-гладкая плешь, в которую плавно перетекал высокий, без единой морщинки лоб мыслителя, ему никак нельзя было дать его тридцать восемь лет. Горящие юношеским азартом глаза, свежий румянец на тщательно обритых щеках, ладная, пока лишь едва заметно поплывшая в талии фигура, затянутая в сюртук дорогого сукна, пошитый на заказ именитым столичным портным, выгодно отличали нынешнего тюремного инспектора от его предшественника, угрюмо сгорбившегося над пустым фужером с другой стороны стола.
— И все же, дражайший Павел Афанасьевич, — скребущий обивку столешницы зеркально отполированный ноготь все же сумел оставить на ней заметный след, — весь известный мне исторический опыт позволяет мне сделать единственно верное заключение, что страх… Да-с! — пальцы холеной ладони судорожно сжались в кулак, гулко бухнувшей по массивному столу, заставляя подпрыгнуть стоявшие на нем бокалы, — только страх, и ничто иное способен держать в узде каторгу! И я, попомните мое слово, заставлю это отребье рода человеческого трепетать только от одного упоминания моего имени!
Страница 44 из 98
