О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
Добавить в моё избранное
333 мин, 48 сек 15120
Молча покачивающийся с пятки на носок главный тюремный инспектор, о чем-то напряженно размышляя и брезгливо морща нос, казалось, целую вечность, словно диковинных насекомых, изучал в льдисто поблескивающий монокль неловко переминавшихся перед ним отвратительно смердящих каторжников. Затем, в конце концов, определившись, нарочито монотонно процедил сквозь зубы:
— Все осужденные обязаны работать и выполнять установленную норму. Это главная заповедь в подведомственном мне учреждении. Однако один из вас нахально нарушил установленные правила и будет примерно наказан. Я назначаю бездельнику полторы сотни палок, — Ефим ощутил, как испуганно вздрогнул Федор, а начальник тюрьмы между тем продолжал: — А исполнишь экзекуцию, — холеный палец с тщательно отполированным ногтем нацелился в грудь Ефиму, — ты. — Он мстительно усмехнулся, прищурив полыхнувшие лютой ненавистью глаза, и прибавил: — Если, конечно, хочешь сохранить свою никчемную жизнь.
Остаток ночи они, против ожидания, провели не в ледяной яме, а в нагретом безотказной спасительницей голландкой бараке. Приятелей даже не стали по-новой приковывать к тачкам, чтобы с утра, перед представлением, было меньше возни. Но, предусмотрительный начальник, на всякий случай все же приставил к надежно запертым дверям уткнувшего посиневший нос в воротник длинного, до пят, тулупа, тем не менее, как осиновый лист дрожащего от холода и обиженного на весь мир за бессонную ночь надзирателя.
Новости по каторге, как по любому тюремному учреждению, всегда распространялись мгновенно, — куда там курьерам казенных присутствий, — и без того давно обособлено существовавшие Ефим с Федором, несмотря на общую тесноту, остались совсем одни в лучшем угле у печки. Обитатели барака кто трусливо-суеверно, а кто и опасаясь косого взгляда ныне крутого на расправу начальства, старались не приближаться к опальной паре ближе, чем на три аршина.
Лежавший на боку, подтянув острые колени к самому подбородку и обхватив их истончавшими до прозрачности руками, расстрига, не утирая мутных, медленно катящихся по серым впалым щекам слез, тоненько скулил в редких перерывах меж приступов раздирающего его грудь кашель:
— Ты уж, Ефимушка, зла на меня, грешника, не держи за то, что втравил тебя в передрягу эдакую… Мне ж ни на этом, ни на том свете с тобой вовек не расчесться будет… И горбатить заместо меня пришлось… А теперича вот, прости Господи, — он мелко перекрестился дрожащей от слабости рукой, — от страданий избавить… Ты уж ни казнись и не отнекивайся, да сделай все как следует… Я ж, сколь смогу, столь стерплю… Все одно не долго мне осталось, а уж мочи никакой нет, так маяться… Это ж верно промысел господний, что тебе выпало меня от мук телесных избавить, да душу бессметную ослобонить для самого непредвзятого суда — суда небесного…
Опершись спиной на бревна барачного сруба и ощущая сквозь ветхую ткань халата приятное тепло от прогретого дерева, Ефим, все сильнее и сильнее коченея изнутри, с непроницаемо-каменным лицом вполуха слушал причитания товарища, уже зная, как ему поступить…
После утренней побудки и привычного скудного завтрака впервые за многие годы кандальников не погнали сразу под землю, а выстроили в неровное каре во внутреннем дворе. К полуночи поменялся ветер, нагнавший плотные ватные тучи, непроницаемым пологом задернувшие небо. Из них повалил густой мягкий снег, слегка смягчивший свирепый мороз и превративший в снеговика окончательно околевшего смотрителя у дверей.
За те десять лет, прошедших с тех пор, как Ефим впервые переступил порог кандальной тюрьмы, старший надзиратель, по распоряжению которого посреди двора уже установили грубо отесанную «кобылу», поседел как лунь и высох, словно вяленая вобла, однако все так же терзал уши каторжников пронзительными трелями неизменного свистка.
Пока полностью обнаженного, иссиня-желтого, будто трехдневочный покойник, трясущегося от холода и ужаса предстоящей мучительной казни Федора суетливо прикручивала к бревну витой пенькой пара смотрителей, Ефиму вдруг отчетливо вспомнилось, как вешали беглеца в день прибытия их этапа. Тот был такой же, как нынешний расстрига, синий и дрожащий, разве что еще перемазанный кровью, сочащейся из рваных ран, оставшихся после жестоких побоев.
Он глубоко втянул в себя студеный, горьковатый от дыма близкой кузницы воздух и отстраненно подумал: «Вот уж чего-чего, а кровушки, на утеху барам, ныне знатно прольется. Даром что от Федьки-бедолаги лишь кожа да кости остались. А ить как зачнешь батогами полосовать, хлестанет как с поросенка резанного. Халат надо бы снять, а то ж нипочем опосля не отмоешь»…
Не в силах отвести глаз от распластанного на «кобыле» беспомощного товарища, единственную близкую душу в этом аду, которого вот-вот предстояло собственными руками лишить жизни, Ефим, стараясь задавить сводящую с ума леденящую жуть яви, старался забыться, погружаясь в мелкие будничные заботы.
— Все осужденные обязаны работать и выполнять установленную норму. Это главная заповедь в подведомственном мне учреждении. Однако один из вас нахально нарушил установленные правила и будет примерно наказан. Я назначаю бездельнику полторы сотни палок, — Ефим ощутил, как испуганно вздрогнул Федор, а начальник тюрьмы между тем продолжал: — А исполнишь экзекуцию, — холеный палец с тщательно отполированным ногтем нацелился в грудь Ефиму, — ты. — Он мстительно усмехнулся, прищурив полыхнувшие лютой ненавистью глаза, и прибавил: — Если, конечно, хочешь сохранить свою никчемную жизнь.
Остаток ночи они, против ожидания, провели не в ледяной яме, а в нагретом безотказной спасительницей голландкой бараке. Приятелей даже не стали по-новой приковывать к тачкам, чтобы с утра, перед представлением, было меньше возни. Но, предусмотрительный начальник, на всякий случай все же приставил к надежно запертым дверям уткнувшего посиневший нос в воротник длинного, до пят, тулупа, тем не менее, как осиновый лист дрожащего от холода и обиженного на весь мир за бессонную ночь надзирателя.
Новости по каторге, как по любому тюремному учреждению, всегда распространялись мгновенно, — куда там курьерам казенных присутствий, — и без того давно обособлено существовавшие Ефим с Федором, несмотря на общую тесноту, остались совсем одни в лучшем угле у печки. Обитатели барака кто трусливо-суеверно, а кто и опасаясь косого взгляда ныне крутого на расправу начальства, старались не приближаться к опальной паре ближе, чем на три аршина.
Лежавший на боку, подтянув острые колени к самому подбородку и обхватив их истончавшими до прозрачности руками, расстрига, не утирая мутных, медленно катящихся по серым впалым щекам слез, тоненько скулил в редких перерывах меж приступов раздирающего его грудь кашель:
— Ты уж, Ефимушка, зла на меня, грешника, не держи за то, что втравил тебя в передрягу эдакую… Мне ж ни на этом, ни на том свете с тобой вовек не расчесться будет… И горбатить заместо меня пришлось… А теперича вот, прости Господи, — он мелко перекрестился дрожащей от слабости рукой, — от страданий избавить… Ты уж ни казнись и не отнекивайся, да сделай все как следует… Я ж, сколь смогу, столь стерплю… Все одно не долго мне осталось, а уж мочи никакой нет, так маяться… Это ж верно промысел господний, что тебе выпало меня от мук телесных избавить, да душу бессметную ослобонить для самого непредвзятого суда — суда небесного…
Опершись спиной на бревна барачного сруба и ощущая сквозь ветхую ткань халата приятное тепло от прогретого дерева, Ефим, все сильнее и сильнее коченея изнутри, с непроницаемо-каменным лицом вполуха слушал причитания товарища, уже зная, как ему поступить…
После утренней побудки и привычного скудного завтрака впервые за многие годы кандальников не погнали сразу под землю, а выстроили в неровное каре во внутреннем дворе. К полуночи поменялся ветер, нагнавший плотные ватные тучи, непроницаемым пологом задернувшие небо. Из них повалил густой мягкий снег, слегка смягчивший свирепый мороз и превративший в снеговика окончательно околевшего смотрителя у дверей.
За те десять лет, прошедших с тех пор, как Ефим впервые переступил порог кандальной тюрьмы, старший надзиратель, по распоряжению которого посреди двора уже установили грубо отесанную «кобылу», поседел как лунь и высох, словно вяленая вобла, однако все так же терзал уши каторжников пронзительными трелями неизменного свистка.
Пока полностью обнаженного, иссиня-желтого, будто трехдневочный покойник, трясущегося от холода и ужаса предстоящей мучительной казни Федора суетливо прикручивала к бревну витой пенькой пара смотрителей, Ефиму вдруг отчетливо вспомнилось, как вешали беглеца в день прибытия их этапа. Тот был такой же, как нынешний расстрига, синий и дрожащий, разве что еще перемазанный кровью, сочащейся из рваных ран, оставшихся после жестоких побоев.
Он глубоко втянул в себя студеный, горьковатый от дыма близкой кузницы воздух и отстраненно подумал: «Вот уж чего-чего, а кровушки, на утеху барам, ныне знатно прольется. Даром что от Федьки-бедолаги лишь кожа да кости остались. А ить как зачнешь батогами полосовать, хлестанет как с поросенка резанного. Халат надо бы снять, а то ж нипочем опосля не отмоешь»…
Не в силах отвести глаз от распластанного на «кобыле» беспомощного товарища, единственную близкую душу в этом аду, которого вот-вот предстояло собственными руками лишить жизни, Ефим, стараясь задавить сводящую с ума леденящую жуть яви, старался забыться, погружаясь в мелкие будничные заботы.
Страница 47 из 98
