Антропофаг

Но, стоило слегка ослабнуть мертвой хватке твердокаменной клешни, сдавившей отозвавшееся тягучей болью медленно и тяжко трепыхающееся сердце, как распахнулась дверь господского дома, и на намедни подновленное, светящееся свежеструганными, еще не крашеными досками крыльцо, важно ступил начальник тюрьмы.

— Шапки долой, мерзавцы! — надрывно каркнул старший надзиратель, затем, припадая на пораженную подагрой ногу и оскальзываясь в свежевыпавшем снегу, суетливо просеменил к крыльцу. Вытянувшись перед ступенями и нескладно щелкнув косо стоптанными каблуками подобострастно просипел: — Дозвольте начинать, ваше высокоблагородие?

Не удостоив старика не единым словом, надворный советник, угрюмо насупившись из-под перламутрового соболя низко надвинутой шапки, лишь небрежно отмахнул тонкой кожи перчаткой с белоснежной меховой оторочкой, и надзиратель поспешно развернувшись, на удивление резво захромал к зябко переминавшимся у «кобылы» смотрителям. Повинуясь его команде, самый молодой из тюремщиков проворно рванулся к одиноко застывшему поодаль Ефиму, и грубо ухватив того за обреченно затрещавший халат у плеча, поволок за собой к лобному месту, где ему сунули в руку отполированную множеством рук и потемневшую от впитавшейся крови ореховую палку.

— Давай-давай, не тяни кота за хвост. Пока, вон, их благородие вконец не осерчал, да тебя вслед за энтим мозгляком на «кобылу» не определил, — ворчливо подогнал его старший надзиратель.

Тиская палку в липкой от пота, несмотря на мороз, ладони, Ефим, с оборвавшимся сердцем, словно бросаясь в бездонный омут, шагнул к распластанному на бревне Федору. На мгновенье замер, после чего, свободной рукой приподнял за подбородок голову товарища, и твердо глянув в обведенные черными кругами мутные от страдания, глубоко запавшие глаза, тихонько, только для него, прошептал:

— Не поминай, братец, лихом. И там, на небесах, при случае замолви за меня словечко. Я-то, по всему видать, сразу за тобой буду, — после чего крепко поцеловал его во влажный от ледяной испарины лоб.

— Силен, артист. Право слово позабавил, так позабавил, — наблюдая эту сцену, оживился, было, страдающий с похмелья черной мизантропией начальник тюрьмы, но тут же вновь нахмурился и капризно осведомился: — Мне тут как, до ужина прикажете экзекуции дожидаться?

Будто услышав его, Ефим, примерившись, со всего размаха впечатал со свистом распоровшую воздух палку прямиком в загривок гулко ухнувшего и тут же безжизненно обвисшего Федора. А потом, под одобрительные хлопки надворного советника с невероятной быстротой и мощью, принялся, кроша кости, мозжить брызжущую алой кровью плоть.

И лишь досадливо крякнувший старший надзиратель, единственный из всех сразу смекнул, что пройдоха-кандальник все ж умудрился обвести вокруг пальца служивую публику, собравшуюся вдоволь насладиться муками жертвы. Избавляя приятеля от лишних мучений, он первым же ударом перебил ему хребет, и теперь ломал комедию, безжалостно молотя бесчувственного мертвеца.

Однако видавший виды старик даже бровью не повел, благоразумно рассудив, что если само провидение в который раз уберегает не иначе как самим Сатаной заговоренного каторжника, то уж ему совсем не с руки становиться на пути рока.

А Ефим, разум которого после первого же рокового удара застлала спасительная пелена безумия, без устали, как заведенный, продолжал превращать останки Федора в багровый форшмак, ужасающим зрелищем доводя до экстаза, приплясывающего на крыльце надворного советника, исступленно аплодирующего от чрезмерного усердия уродливо набрякшими фиолетовыми жилами ладонями.

В реальность начальника тюрьмы, угодливо тронув за плечо, вернул стоявший рядом управляющий заводом, за последнее время ставший его верным собутыльником. От легкого прикосновения тот судорожно отпрянул, словно прижженный раскаленным железом и, скосив налитый мутной темной кровью глаз, гневно хрипнул: «Чего тебе?»

— Петр Васильевич, дорогой мой, — вкрадчиво проурчал тертый калач управляющий. — Будет уже. У нас все ж не казнь показательная, а всего-то заурядная экзекуция. Пора уж унять этого мясника. А то лекарь новый фигура больно неясная, как бы чего не вышло.

— Какой еще лекарь? Причем здесь лекарь? Ты о чем вообще? — не в силах оторваться от магически притягивающей взгляд окровавленной палки, с отвратительным смачным чавканьем увечащей человеческое тело, зло огрызнулся Солодников. Однако денно и нощно неподъемной глыбой довлеющая опала, волей-неволей заставляла его, хотя бы изредка прислушиваясь к голосу разума, обуздывая бушующие внутри демонические страсти.

Конвульсивно дернув острым кадыком, надворный советник с трудом сглотнул вязкую горчащую слюну, по-простецки рукавом стер неопрятную пенистую струйку, набежавшую из уголка рта на неопрятно растрепавшуюся бородку, и раздраженно отмахнул рукой, роняя перчатку.