Антропофаг

Давно порывающийся сам прекратить чудовищное представление, вгоняющее в оторопь даже бывалых, казалось уже ничем не прошибаемых кандальников, старший надзиратель тут же кинулся выкручивать ярко-алую скользкую палку из залитых парящей теплой кровью пальцев со звериным рыком отбивающегося от него Ефима.

Остановить помешавшегося каторжника смогли лишь сбившие его с ног и всем скопом навалившиеся сверху смотрители, подоспевшие на помощь начальнику. Бившийся под ними в жестоких корчах, захлебывающийся вскипающей на губах серой пеной Ефим, затих только тогда, когда его сунули головой в сугроб. Надрывно хрипя часто вздымающейся грудью, он беспрерывно хватал запекшимися губами на глазах розовеющий от покрывающей его лицо кровавой коросты снег и тоскливо мычал что-то бессмысленно-неразборчивое.

Приняв перчатку, подобострастно подобранную управляющим заводом, надворный советник с невольным стоном натянул ее на ноющую от неистовых хлопков ладонь. Затем наставил указательный палец на каторжника, извивающегося подле «кобылы» с прикрученным к ней до неузнаваемости изуродованным покойником, и коротко бросил:«Ко мне».

Отлично вымуштрованные еще при прежнем тюремном инспекторе и не успевшие забыть службу смотрители мигом вздернули Ефима на ноги и, проявляя усердие, на всякий случай, заломив ему руки за спину, живо подогнали к ступеням крыльца. Но, по недовольной гримасе угадав желание начальства, освободили от захвата, и чувствительным тычком между лопаток заставив распрямиться, на шаг отступили от кандальника, в напряженной готовности мертвой хваткой вцепиться в него при первом же неосторожном движении.

Солодников, будто впервые увидев, с любопытством прищурился на залитого с ног до головы чужой кровью, истерзанного Ефима, и то ли вопросительно, то ли утвердительно изрек: «Палачом будешь»…

Переступив с ноги на ногу и размазав по лбу грязным рукавом багряную слизь, каторжник поднял на начальника тюрьмы неожиданно проясневшие, наполненные отнюдь не безумием, а стылым безразличием глаза, и безучастно, как о давным-давно решенном, отозвался:

— Само собой буду, барин… Как не быть…

С того рокового утра, казалось, давным-давно пропащая жизнь Ефима, на посторонний взгляд, вдруг круто пошла в гору. После согласия стать палачом, его не только не стали больше приковывать к тачке, уже ставшей настолько привычной, что она воспринималась как продолжение руки, но и вообще сняли кандалы, и даже переселили из смрадно-гнилого барака в роскошные хоромы — покосившуюся избушку с текущей крышей, притулившуюся на окраине вольного поселка.

Хотя палач в каторге всегда был фигурой особой, однако, кандальники никак не могли взять в толк, с чего это вдруг мрачный нелюдим, славящийся своей невиданной силой, непонятно где гнездящейся в высохшем до прозрачности теле, казалось, составленном лишь из одних костей, перевитых узловатыми жилами, вдруг попал в такую фавору, и сразу же, минуя обязательный статус испытуемого, отправился на поселение.

Сам же Ефим, пребывающий в полнейшем упадке духа после убийства Федора, изуродованные останки которого, с милостивого разрешения ни с того, ни с сего воспылавшего к нему надворного советника, самолично схоронил в дальнем углу арестантского кладбища, водрузив над скромным холмиком исполинский, пяти аршин высотой, крест, безучастно, как само собой разумеющееся, принимал как благоволение начальства, так и обязательные подношения каторжан.

При Солодникове, с маниакальным упорством стремящимся регламентировать вся и все, пороть стали дважды в неделю — по вторникам и четвергам. Свою новую работу Ефим исполнял на совесть, но, в тоже время, напрасно не увеча несчастных, назначенных к розгам, либо плетям, и каторга скоро приняла нового палача, перед каждой экзекуцией занося традиционную дань.

Однако не прошло и месяца пребывания Ефима в новой ипостаси, как только-только выпущенный на поселение после отбытия двадцати лет каторги оренбургский разбойник и душегуб Картузов, тут же на радостях упился дрянным местным вином и в пух и прах продулся в карты. Посреди ночи он в хмельном угаре ворвался в квартиру, непонятно каким ветром занесенного в эти гибельные края еврея-сапожника и всего-то из-за пары целковых зарубил хозяина вместе с женой их же, заблаговременно прихваченным на кухне топором. После, даже толком не смыв с себя чужую кровь, отправился в шинок с твердым намерением отыграться, где его под утро и повязали. А имевший полномочия для вынесения смертных приговоров главный тюремный инспектор, без особых раздумий отрядил злодея на виселицу.

В отличие от обыденных телесных наказаний публичные казни проводились от случая к случаю и были для каторги знаменательным событием. Постоянной виселицы в тюрьме не держали и для каждого смертника, накануне приведения приговора в исполнение ее на скорую руку возводили местные плотники, благо леса вокруг было в избытке.