Антропофаг

— Здрастье-пожалуйста! — возмущенно всплеснула руками молодуха, невольно отшатываясь от ударившего в нос удушливого перегара. — Нынче спозаранку сам зазывал, золотые горы обещал! А как ночь на дворе, так глазюки налил, и какого дьявола, понимаешь?! Не, ну вы гляньте на него, люди добрые! — голосила она, нисколько не смущаясь отсутствием публики, к которой обращалась.

Усевшийся прямо на голом земляном полу и опершийся спиной о стену Ефим, стиснул трясущимися руками гудевшую с похмелья голову, вот-вот готовую взорваться изнутри от пронзительного визга прачки, и взмолился:

— Да уймись же ты, Бога ради, трандычиха. Без тебя и так тошно, — он судорожно дернул кадыком, безуспешно пытаясь сглотнуть пересохшим ртом, затем слабо просипел: — Водицы бы лучше поднесла. Не видишь что ль — совсем помираю?

Девица в ответ насмешливо фыркнула: «Чай на вовсе-то не помрешь. Чой-то не слыхала я, что б вы, мужики, от выпивки прямо таки брали запросто, да помирали», — однако, пошарив возле кадушки, наткнулась пальцами на долбленый ковшик и, наполнив его до краев, бережно приложила к спекшимся губам страдальца.

Ефим жадно, захлебываясь и проливая на грудь, осушил посудину, сдавлено выдохнув: «Еще». Прачка безропотно повиновалась и вновь зачерпнула. На этот раз он уже смог удержать ковш в руках сам и выцедил воду медленно, смакуя каждый, остужающий внутренний пожар, студеный глоток. После чего, обессилено выпустив черпак из ходящих ходуном пальцев, принялся шарить по карманам и, в конце концов, выудив оставшийся от награды за казнь целковый, протянул гостье:

— На-ка вот, добеги до целовальника, вина возьми, закуски. Батьку твово, царствие ему небесное, — Ефим безуспешно попытался перекреститься непослушной рукой, — помянем. А за белье давешнее, — опередил он возмущенный вопрос, — не бери в голову, отдельно получишь.

Девица резво цапнула смятую засаленную купюру, разгладила на ладони и подозрительно глянула сквозь нее на свет жиденько коптящего масляного фонаря. Затем, ловко припрятав целковик под пуговицу на груди и радостно сверкнув глазами, бесшабашно отозвалась:

— А и помянем! Отчего ж не помянуть, чтоб его, паскуду, черти в преисподней жарче парили. Жди, дядька, сей же час буду, — и она, крутанув подолом, живо выскочила за дверь.

Вернулась прачка поразительно быстро, — Ефим даже не успел толком сполоснуть лица, — и, не обращая внимания на жалобные стоны страдавшего от дикой похмельной мигрени хозяина, принялась хлопотать по хозяйству, готовя на скорую руку закуску к мутноватому содержимому высящегося посреди густо засыпанного черствыми крошками стола, щедро, под горло залитому штофу.

Ефим, по-стариковски сгорбившись на краю лавки, исподлобья наблюдая, как она, смахивая жгучие невольные слезы, ловко распускает на хрустящие влажные кольца остро навостренным ножом заранее облущенную луковицу, вдруг ощутил, как к мутящей голову дурноте прибавилась режущая боль под ложечкой. Стиснув до хруста зубы, он, обхватив руками живот со стоном переломился в пояснице и, дождавшись, когда немного отпустит, как был, не разгибаясь, подался вперед, упершись локтями в просаленное до черноты дерево столешницы. В ответ на удивленный взгляд оторвавшейся от своего занятия гостьи, хрипло рыкнул:

— Ну, чего вылупилась? Наливай живей!

Та, хоть и недовольно поджала губы, все же возражать хозяину не решилась, покорно плеснув из штофа в глинную кружку. С сухим болезненным хрустом в хребте распрямив спину, измученный жутким похмельем палач, в один глоток опорожнил посудину и, затаив дыхание, зажмурился, дожидаясь вожделенного облегчения. Покатившаяся сверху вниз по его внутренностям жгучая лавина дрянного, но, тем не менее, поразительно крепкого вина, прежде всего, вступила в дрогнувшие от слабости колени и лишь спустя десяток ударов зашедшегося сердца разнесла по вмиг лишившемуся веса телу долгожданное облегчение.

Ефим, шумно перевел дух, довольно крякнул и, смерив выжидающе притихшую прачку просветлевшим взглядом, присел на расшатанный табурет у стола. Подхватив кругляш сочащегося лука, и смачно им захрустев, уже сам, наливая вторую, между делом поинтересовался:

— Тебя как звать величать-то, а?

Молодуха, словно только и ждала этого, оживленно отозвалась:

— Марьяшка я. Так маменька с измальства прозвала, да и крестили Марией, в честь девы пресвятой.

— А меня, вишь, при рождении Ефимом нарекли, — благодушно отозвался вновь захмелевший палач. — Вот, понимаешь, и свели знакомство.

— Так за знакомство чай и выпить полагается, — расхорохорилась Марьяшка, разрумяненная плывущим от раскаленной печи зноем, — а то ты, дядька Ефим, все себе да себе наливаешь. А я как же?

Разом разомлевший тепла и хмеля палач, недоуменно приподнял бровь и благодушно заметил, тяжело ворочая уже заметно заплетающимся языком:

— Дык кто ж тебе препятствует?