Антропофаг

Когда же, спустя час с четвертью, из железа натекло порядочно крови, а смертник внутри перестал подавать признаки жизни, уморилась и богомерзкая компания, бурно дыша и шумно хватая раскрытыми ртами спертый воздух, без сил повалившись прямо на заляпанный липкой белесой жидкостью пол.

Палач, следуя сложившемуся порядку, собрался, было на выход, где обычно перед самой дверью получал награду, — от одного до трех целковых, в зависимости от настроя Солодникова, — но был остановлен резким окриком надворного советника. Тот, как водится без портков на пухлых по-бабьи безволосых ногах, обутых в любимые им длинные, выше колена, сапоги тонкой кожи, обмахивая разгоряченное тело полами насквозь пропотевшего, остро смердящего сюртука, с неприкрытым злорадством осведомился:

— Это ты куда, скот клейменый, собрался? — и гнусно усмехаясь, прибавил: — Погоди еще, представление ныне только начинается.

Ефим, мыслями бывший уже в собственной хате, досадливо крякнул, однако и тут перечить не посмел, а у самой двери развернулся и, склонив голову, покорно потупил взгляд. Начальник же тюрьмы, продолжая злорадно кривить губы, одной рукой бесстыдно почесывая в паху, другой указал на футляр и с каким-то предвкушающим небывалую забаву сладострастным причмокиванием, приказал: «Отворяй!»

Палач, стараясь не встречаться глазами с надворным советником, шагнул к пыточному устройству и, еще не коснувшись скользкого от крови железа, вдруг помертвел от внезапного озарения. Ему не нужно было, будто он разом научился видеть сквозь металл, откидывать петлю и раскрывать плотно притертую дверцу, чтобы узнать, кого он умертвил. Однако и остановиться Ефим уже не мог, словно кто-то чужой, стылый и черный, напрочь лишенный даже призрака людских чувств, управлял им теперь изнутри.

Когда же, наконец, поддавшись усилию непослушных пальцев, футляр распался, то под истерический хохот Солодникова, в буйном восторге от выдуманной им забавы лупящим себя ладонями по дряблым ляжкам, и ядовитое хихиканье лакея и юного каторжанина, вторящим повелителю, палач, не дрогнув ни одной мышцей на закаменевшем лице, поднял на руки насквозь продырявленное, сплошь залитое кровью, обнаженное тело Марьяшки. Даже не покосившись на изуверов, Ефим положил ее, еще по живому теплые останки на широкую, засланную мягким ковром скамью. Бережно освободил порванный по углам рот от глубоко, до самой глотки забитого в него тряпичного кляпа и мягким движением опустил набрякшие веки на помутневшие, от нестерпимых мук наполненные кровавыми слезами глаза

Все еще сотрясаясь в припадке истерического веселья, хрюкая и давясь, надворный советник натужно просипел:

— Зачем же ты… дубина… новехонький персидский ковер этой падалью изгадил? Теперь, болван, месяц у меня без жалования сидеть будешь… Все до копеечки с тебя вычту.

Тут Ефим впервые после того, как достал из механического убийцы собственноручно умерщвленную им Марьяшку, единственную на всем свете живую душу, способную обуздать обретающего в его человеческой оболочке безжалостного зверя, поднял наполненный непроглядной адской тьмой взгляд на Солодникова.

Разрумянившийся от удовольствия, все еще довольно похохатывающий надворный советник, невзначай столкнувшись глазами с виду покорным и даже вялым Ефимом, вздрогнул, поперхнулся, а вдоль хребта его, мгновенно озябшего в царящей внутри пыточной смрадной духоте, продрало лютым морозом. Цыкнув на тут же прикусивших языки клевретов, мгновенно подобравшийся от ощутимо потянувшего со стороны палача ледяного сквознячка смертельной угрозы, Солодников привычно попытался взять того на арапа, оглушительно взревев в наступившей мертвой тишине:

— А ну, стой, где стоишь! Ты это чего, варнак, бунтовать вздумал?! Вслед за своей блудницей захотел?! Так я ж тебя прямо тут!

Однако Ефим, даже ухом не поведший в ответ на вопли надворного советника, негромко, но твердо, будто вместе с каждым вымолвленным словом заколачивал дубовую сваю в мерзлую землю, перебил как-то сразу стушевавшегося Солодникова:

— Ты, ваше высокородие, погоди глотку-то драть, а ответь по совести, пошто зуб на меня точишь, а? Ладно, Федьку-бедолагу в прошлом годе на потеху тебе до смерти забил. Так он и без того не жилец был, сам по себе доходил. Так-то выходит, вроде как и страдание ему по твоей воле облегчил и, опять же руки на себя наложить, грех смертный совершить не дал. Потому и спустил тебе погибель дружка свово закадычного, с кем столько годов из-под земли света белого не видели. — Палач, давным-давно отвыкший так долго говорить остановился перевести дух, но вся троица садомитов, остолбенев, как в рот воды набрала, дожидаясь продолжения. И оно не заставило себя ждать. Ефим, со свистом втянув в себя нечистый воздух пыточной, безучастно закончил: — А вот девку, барин, уж не обессудь, нипочем тебе не спущу. Люба мне девка-то была. Вот так-то.