Антропофаг

Сам же палач, пока остальные, даже самые отпетые каторжники, старались в преддверии Пасхи как можно меньше грешить, до конца четвертой недели Великого поста успел умертвить на потеху Солодникову еще пятерых.

Начальник тюрьмы показал себя большим искусником в деле истязания человеческой плоти. Обычно пробуждающийся после полудня, он обожал коротать ночь за выписанными из столицы редкими рукописями по всемирной истории, выискивая в них сцены с самыми замысловатыми способами казни, а затем, едва успев продрать глаза, сломя голову летел разыграть кровавое представление на подмостках пыточной.

Ефим не ропща, повинуясь приказам Солодникова безучастно четвертовал, колесовал, вешал за ребро на крюк, и лишь раз, когда сажал на кол, искренне поразился живучести надрывно визжащего и извивающегося, как насажанный на рыболовный крючок червяк, смертника, у которого из разодранного рта, медленно кроша зубы, вылезало осклизлое от бурой нутряной крови остро отточенное деревянное жало.

Очень скоро палача перестало коробить и от богомерзкой содомии надворного советника. В нем даже проснулся нездоровый интерес к тому, что вытворяют меж собой Солодников, его лакей и присоединившийся к ним молоденький смазливый арестант особого отделения. Как помимо воли притягивает взгляд откровенное, бесстыдно выставленное на показ уродство, так и Ефим с жадным любопытством наблюдал разврат, которому без стеснения предавалась эта троица под отчаянные предсмертные вопли бьющихся в агонии жертв.

Как-то в начале апреля, в канун вербного воскресенья, палача, как и в то памятное мартовское утро, когда ему пришлось совершать первую казнь в тайной пыточной, вновь ни свет, ни заря поднял все тот же унтер. Полагая, что и на сей раз у надворного советника случился, как бывало, острый приступ похоти, Ефим, не искушая судьбу, без долгих уговоров поспешил в острог.

Однако сразу за воротами, возле кордегардии ему преградил путь, присматривающий за острожным хозяйством инвалид и цепко ухватив за рукав, чуть ли не силой потащил в каморку, где палач держал свой нехитрый инвентарь. Потешно пришепетывая сквозь прореху в передних зубах и тяжело волоча за собой ногу, не гнущуюся в когда-то перебитом и криво сросшемся колене, пронырливый калека битых два часа за закрытой дверью дотошно перетряхивал и пересчитывал каждую казенную мелочь, сверяясь при этом с имеющимся при нем списком. А на все уговоры поминутно чихающего от поднявшейся пыли Ефима хотя бы приоткрыть дверь, чтобы глотнуть свежего воздуха, решительно противился, отчаянно вереща: «Не велено!»

Поначалу палач иронически отнесся к происходящему, лишь слегка досадуя на то, что его по таким пустякам так рано вытащили из теплой постели, но, где-то через три четверти часа у него вдруг остро кольнуло в груди, словно в сердце с размаху вонзили ледяную иглу. С трудом переведя зашедшийся дух, Ефим, оттолкнул в сторону не ожидавшего от него такой прыти старика и рванулся на выход. Палача отчего-то нестерпимо потянуло тотчас увидеть оставшуюся в хате Марьяшку.

Однако, как только Ефим, с пушечным грохотом распахнувший дверь мощным пинком, выскочил на двор, то тут же лоб в лоб столкнулся с непременным участником всех оргий доверенным лакеем Солодникова. Тот, громко чертыхнувшись от неожиданности и испуга, презрительно сплюнул палачу, которого откровенно недолюбливал, под ноги и сквозь зубы процедил строгий наказ надворного советника без промедления прибыть в потайное место.

В первый миг Ефим сгоряча хотел было проманкировать команду Солодникова и, отпихнув с пути его посланника, со всех ног кинуться к дому, но, спустя мгновение, отлично зная крутой нрав начальника тюрьмы, одумался и, скрепя сердце, покорно поплелся вслед за лакеем в пыточную.

Сквозь сумрачные сени, насквозь пропитанные тошнотно-сладковатым запахом покойницкой, вслед за часто семенящим лакеем палач перешагнул порог в уже успевший опостылеть ему до изжоги вертеп, где на сей раз рядом с дыбой вырос кованный железный футляр в виде грубо исполненной человеческой фигуры, высотой как раз по Ефимову макушку. На уровне груди и живота этого металлического болвана охватывали пояса, ощетинившиеся остро отточенными стержнями толщиной в палец. Как с первого взгляда понял успевший поднатореть в использовании мудреных пыточных приспособлений палач, эти сизые от свежей окалины, до иголочной остроты отточенные штыри, при повороте управляющего колеса входили в специально высверленные в футляре отверстия и насквозь пронзали заключенного в его чреве несчастного мученика, лица которого невозможно было угадать за частой решеткой.

Поначалу все шло по накатанной. Ефим, под похотливые стоны вовсю занимавшихся привычным непотребством содомитов неспешно убивал очередную, разве что как-то непривычно глухо стенающую, будто ей заранее залепили рот, жертву.