Антропофаг

Однако открывшаяся даже беглому взору мерзкая картина заставила, казалось уж его, привычный ко всему желудок отозваться покатившейся к горлу волной дурноты.

Лакей, давеча встречавший Ефима перед пыточной, теперь стоял на коленях, уткнувшись головой в пах задравшему в потолок подбородок и дергавшим взад-вперед лоснящимися от пота бледно-розовыми как у молочного поросенка бедрами начальнику тюрьмы. Надворный советник, помогая себе руками и постанывая от наслаждения, вцепился побелевшими от напряжения пальцами в длинные волосы слуги, жирно отсвечивающие на затылке от избытка лампадного масла. Но особенно тошнотворно гадким показалось палачу пробивающееся сквозь стенания «Ивана» смачное чмоканье.

Тем временем Солодников, не отрываясь от творимого им паскудства, чуть приоткрыв прижмуренный глаз, сипло выдавил:

— Не стой столбом… Колесо на дыбе верти… Рви его, паскуду, пополам…

Поспешивший отвернуться Ефим, слегка пожал плечами, выдохнув вполголоса: «Видит Бог, не по своей воле»… — и, скрыто перекрестившись, крепко ухватился за грубо оструганный обруч, через систему кожаных ремней передающий усилие на подвижные части пыточной конструкции.

Первые обороты, пока с легким безобидным поскрипыванием дыба распрямлялась, выбирая слабину распластанного на ней тела, дались палачу легко. А когда пошло значительно туже, в Ефиме пробудился мастер своего дела. Деловито прищурившись и позабыв о прелюбодействующих содомитах, он плавно, чутко дозируя усилия, принялся обеими руками, на манер корабельного штурвала, вращать колесо так, чтобы доставить приговоренному наибольшие страдания, но, ни в коем случае не умертвить его раньше назначенного времени.

Палач так увлекся этой жестокой игрой, что даже вздрогнул, когда по его плечу хлопнула чужая рука.

— Полно уже дурака валять, — разгоряченный Солодников, промокая влажным рукавом сюртука взопревший лоб, бесцеремонно оттер Ефима от дыбы, и двумя полными оборотами прикончил «Ивана», сначала порвав ему с отчетливым хрустом лопнувшие на руках и ногах жилы, а затем и вовсе отделив щедро плеснувшие кипящей кровью конечности от изуродованного тела.

Потом надворный советник, словно он был при полном параде в присутственном месте, а не в едва прикрывающем обнаженное тело заляпанном кровавыми пятнами шутовском сюртуке в тайной пыточной, смерил палача надменным взглядом и процедил сквозь зубы в свойственной ему презрительной манере:

— Веселись, болван. Тебе посчастливилось пройти самое важное испытание в твоей никчемной жизни. Знай, кабы не справился, сам бы на лобном месте, — начальник тюрьмы многозначительно указал на изуродованного мертвеца, все еще продолжающего обильно сочиться алым, — тут же и оказался. А ежели, — он вплотную приблизил свое перекошенное лютой злобой лицо к лицу обмершего от невольно подкатившей робости Ефима и, окатывая зловонием изо рта, неопрятно вскипающего в углах губ слюнявой пеной, по-змеиному прошипел, — болтать лишнего вздумаешь, то лично своими руками твой поганый язык вырву и собакам скормлю. Уяснил?

И не ожидая оправданий от сразу не нашедшегося что сказать палача, надворный советник отвернулся, через плечо, небрежно бросая лакею, тщательно выполаскивающему рот водой из кособокого глиняного кувшина, с большой щербиной на горловине:

— Выдай ему три целковых. Потешил он, однако, славно. Одно слово, мастер. — Но, тут же сменив тон, угрожающе покачал холеным, перепачканным в подсыхающей крови пальцем. — И не дай вам Боже еще раз дожидаться себя заставить. Оба березовой каши вдосталь нажретесь…

Через ворота возле кордегардии Ефим вышел с тяжелым сердцем. Остановившись посреди дороги, он долго и часто дышал полной грудью, хмелея от таежной свежести после смрадной духоты пыточной. И чем больше яснело в его голове, тем пакостней становилось у него на душе. Последний раз так остро надвигающуюся беду Ефим чуял накануне смерти Федора. Однако теперь, как ни старался, никак не мог взять в толк, откуда же ждать очередной напасти. Так ничего и, не надумав, в прескверном расположении духа палач направился в сторону дома, по пути заглянув шинок, где, не торгуясь, взял у татарина полный штоф самого дорогого вина.

Рано осиротевшей, и по тому не по годам сметливой Марьяшке, вдоволь хлебнувшей скитаний по чужим углам, с одного только взгляда на Ефима стало ясно, что вопросами ему лучше не докучать. Шустро накрыв на стол, она, чтоб ненароком не попасть тому под горячую руку, забилась в дальний угол, где до полуночи тихонько, как мышь, рукодельничала, терпеливо дожидаясь, пока Ефим не опустошит винную посудину и не уснет прямо за столом, уронив голову в тарелку…

Невнятные слухи о безвестно пропавших острожниках, тайной пыточной и паскудных пристрастиях тайного советника весь март глухо будоражили каторгу. Но когда Марьяшка, как все бабы обожающая сунуть нос не в свое дело, пыталась вытянуть Ефима на разговор об этом, он либо угрюмо отмалчивался, либо злобно огрызался.