Антропофаг

Первым делом, Ефим, пока даже не забивая себе голову тем, в какую сторону податься и где добыть пропитание, все еще постукивая зубами и невольно постанывая, принялся изучать свои увечья. Неожиданно случилось, — как зачастую не бывает худа без добра, — так и донимавший беглого мучительный холод вдруг сделал свое полезное дело, приморозив раны, заставляя их запечься твердой бурой коростой. Да и сами ранения оказались вовсе не смертельными. Первая пуля вскользь ударила по ребрам слева, глубоко пропахав плоть и сломав два из них, вторая — навылет пробила левое же плечо, по счастью миновав кости.

Больше не замечая стужу, Ефим, до хруста стиснув зубы, чтобы ненароком не заорать от кинжалом полоснувшей боли, скинул продырявленный и пропитавшийся подмерзшей кровью армяк, стянул поддевку, а за ней, превратившуюся из белой в темно-бурую исподнюю рубаху, которую разодрал на узкие лоскуты. С грехом пополам перевязавшись, он вновь оделся и долго изучал рисунок на глазах блекнущих в небе созвездий. Затем тяжело поднялся, выломал себе из ближайшего сухостоя дорожный посох, и еще раз прикинув направление, двинулся, с треском проламываясь сквозь густой подлесок, строго на запад.

Несмотря на то, что в кармане беглеца уцелело огниво, он, как бы ни был велик соблазн, так и не решился развести огонь всего в неполных пяти верстах от острога. Гремящая ледоходом река, безусловно, являлась нешуточным препятствием на пути погони. Однако и преступником Ефим теперь стал больно важным, можно сказать государственным. И как знать, не нашлось ли в конвойной команде, либо тюремной обслуге отчаянной головы, решившей сорвать знатный куш в виде награды за поимку убийцы самого главного тюремного инспектора. Потому Ефим, теряя силы и задыхаясь, но, не тратя лишней минуты на отдых, старался уйти как можно дальше, забираясь все глубже и глубже в таежные дебри.

На первых порах побег шел на удивление удачно. Лес оставался проходимым, по пути часто попадались ручьи, бегущие от родников в подножиях пологих сопок. А самое главное, что еще в начале первого дневного перехода Ефиму посчастливилось спугнуть громадного ястреба-тетеревятника, не удержавшего в когтях только-только добытого им на току увесистого петуха. Беглец, за долгие годы каторги привыкший довольствоваться малым, сумел растянуть нежданный подарок судьбы на несколько дней, тем более что за раз отойдя от острога более десятка верст и окончательно потерявшись в тайге, мог позволить себе побаловать утомленное тело живительным теплом костра.

Однако день шел за днем, а бесконечному зеленому морю не было ни конца, ни края. После посланного буквально с неба тетерева Ефиму, как он не старался, больше не удалось добыть дичи и голод, свернувшийся внутри провалившегося, казалось намертво присохшего к хребту брюха, сосущей последние силы змеей уже мутил голову, временами заставляя грезить наяву. А беглый, еле волоча ноги, часто оступаясь и падая, так упорно брел лишь потому, что остатками трезвого разума все еще сознавал — он живет, пока движется.

… Рослый, под два пуда весом, самец росомахи обходил свои необъятные, в полтысячи квадратных верст, охотничьи владения. За пять лет жизни ему так и не пришлось ни разу встретится с человеком и он, толком не понимая с кем имеет дело, второй день шел по пятам за странным двуногим зверем, подгадывая подходящий момент для нападения. Хищник, будучи отличным охотником, в отличие от своей будущей жертвы, от голода вовсе не страдал. Да и двуногий противник отнюдь не пугал его, потому как росомахи от рождения не знают страха. Однако он был тертым бойцом. Росомахе уже приходилось в качестве добычи брать молодых лосей, а также насмерть биться как с матерой рысью, так и громадной медведицей, и потому жизнь научила холодной расчетливой осторожности.

Ночью, когда двуногий, казалось, должен был оставаться совсем беззащитным, он окружал себя жгучим огнем, таким же, как тот, что летом, во время сухих гроз, за считанные часы превращал огромные пространства полного жизни леса в отвратительно смердящее мертвое пепелище. Так как палящие языки пламени были категорически не по вкусу росомахе, и он безошибочным охотничьим чутьем улавливал немочь так бесцеремонно вторгшегося на его землю чужака, то отважился атаковать во время дневной охоты из засады на дереве.

Пробудившийся с первыми проблесками зари от короткого лихорадочного забытья, которое даже с натяжкой сложно было назвать полноценным сном, Ефим, корчась от нестерпимых голодных резей в утробе, раскидал разложенные вкруг места ночевки еще чадящие синим едким дымком обугленные ветки, освобождая себе путь к журчащему в неглубокой ложбинке ручейку. Затем, перевалившись на здоровый правый бок, сполз к воде и долго глотал студеную, заставляющую заходиться зубы воду, стараясь обмануть бунтующие без еды внутренности. Напившись, он бессильно отвалился на хрустящую подушку из полегшей прошлогодней травы, сквозь которую уже робко пробивалась юная зеленая поросль, и долго всматривался в светлеющее небо, перечеркнутое от края до края размытыми облачными полосами.