Антропофаг

А с грехом пополам отдышавшись, загадал, что либо сегодня добудет себе пропитание, либо до следующего рассвета уже не доживет.

Когда над горизонтом, крася верхушки деревьев в цвет свежей крови, показался краешек солнца, Ефим невероятным усилием воли заставил себя подняться, покачиваясь на подламывающихся от слабости ногах, и повернувшись спиной к восходу, медленно поплелся вдоль ручья, стараясь миновать непроходимые завалы из вековых деревьев, вывернутых с корнями зимними бурями.

Понимая, что упустил возможность поймать зверя или птицу, и теперь уже не в силах это сделать, Ефим решил сосредоточиться на воде и выловить хоть малую захудалую рыбешку. Он бы с превеликим удовольствием зажарил бы и пару лягушек, либо гадюку, но весна пока не вступила в свои права и гады еще почивали по норам в крепкой зимней спячке. Теперь же беглый до рези в глазах всматривался в бликующую под лучами низкого солнца, прозрачную до самого выстланного прошлогодней листвой дна, воду, понимая с перехватывающим горло отчаянием, что ручей мертв. А когда Ефим, которому под ближайшей корягой вдруг почудилось движение, резко подался вперед, на него сверху, стремясь с одного удара перебить хребет в основании шеи, обрушилась росомаха.

Если бы зверь прыгнул всего на миг раньше, то наверняка легко убил бы не ожидавшую нападения добычу, однако человек неожиданно пригнулся и могучие лапы, лишь скользнули по спине, будто стальными кинжалами вспарывая когтями грубое сукно армяка и сбивая жертву в воду. Ефим не успел даже глазом моргнуть, как кувыркнувшись через голову, растянулся меж близких берегов, к его счастью неглубокого ручья. Захлестнувшая лицо ледяная волна лишила и без того находящегося на грани потери рассудка беглеца возможности видеть и дышать. Однако и промазавшая росомаха, извиваясь в полете, с шумным плеском боком ухнула в воду.

Так случилось, что противники одновременно очухались после не сложившийся атаки, вскакивая на топнувшие в мягком илистом дне ноги. На несколько бесконечных мгновений, отмеряемых гулкими ударами бешено колотящего в груди у Ефима сердца, они застыли в паре аршин друг от друга пылая горящими злобной ненавистью глазами. Затем, яростно хрюкнув, зверь оскалил чудовищного вида грязно-желтые, все в пенящейся слюне, клыки, и осев на широко, по паучьи расставленных лапах, стремительно прыгнул.

Случись схватка хотя бы за неделю до этого рокового дня, то двужильному каторжнику хватило одного удара чугунного кулака, чтобы отправить лесного дьявола прямиком в преисподнюю. Однако обессиленный голодом беглец, успевая лишь вцепиться в его шерсть у горла, вновь опрокинулся на спину, как пушинка снесенный с ног двухпудовым, словно в упор выпущенным из «единорога», живым ядром. Но и неистово ревущая, беснующаяся не более чем в вершке от кончика человеческого носа росомаха, тоже была обескуражена небывалым ранее промахом.

Ощущая, как тают и без того скудные силы и от чудовищного напряжения вот-вот лопнут жилы на руках, задыхающийся от смрадного зловония, источаемого бездонной бордово-черной пастью, озверевший от предчувствия неминуемой смерти Ефим, каким-то чудом исхитрился, не выпуская росомахи из мертвой хватки, крутнуться со спины на живот. Затем принялся со всей мочи давить в липкий слизистый ил отчаянно бьющееся под ним и рвущее грудь и живот когтями всех четырех лап, животное.

И в тот миг, когда Ефим превратился в один пылающий клубок, сотканный из невыносимой боли и уже готов был отступить, чтобы дать обезумевшему монстру разом оборвать муки, на его глаза, а за ними и разум, упала знакомая черная пелена. Время привычно остановилось, боль растаяла и перед ним неспешно, будто свидетельствуя о почтении и подбадривая, чередой проплыли довольно щерящиеся призраки, начиная с повешенной матери, и заканчивая с ног до головы залитым свежей, обильно сочащейся из бесчисленных черных дыр на теле кровью, надворным советником Солодниковым.

Как долго продолжалось беспамятство, Ефим толком так и не понял. Однако очнулся он в порозовевшем от кровавой мути ручье, придавив собой бездыханную росомаху, по самые уши зарытую сведенной в предсмертном оскале мордой в податливый донный ил.

Еще до конца не веря в то, что жив, беглый выполз на берег, перевернулся на спину и, раскинув руки, долго лежал в полузабытьи, незряче таращась в уже по весеннему налитое свежей голубизной бездонное небо. А когда истерзанное тело напомнило о себе очередным голодным спазмом, то Ефима, наконец, осенило — он не только победил в смертельном бою, но и все же сумел добыть так крайне необходимую ему еду.

Изо всех сил стараясь удержаться и не соскользнуть во мрак беспамятства, жестоко страдающий от дурноты тяжелыми волнами бьющей в голову, беглец с грехом пополам выволок из ручья мертвую росомаху. Затем, набрав сушняка, долго выбивал по счастью уцелевшим в пылу борьбы отсыревшим огнивом походящую искру.