О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
Добавить в моё избранное
333 мин, 48 сек 15139
Когда же, в конце концов, весело потрескивающий и почти невидимый в ярком солнечном свете огонь принялся жадно пожирать сухие ветки, Ефим нащупал за насквозь промокшим голенищем засапожный нож, о котором, вынужденный задавить напавшего зверя голыми руками, не то что забыл, а попросту не успел выхватить клинок до начала схватки, таким внезапным было нападение, и принялся поспешно свежевать добычу.
К полудню пламя жарко полыхавшего костра уже вовсю румянило увесистые шматы темно-бурого, текущего шипящим жиром мяса, нанизанного толстые вертела из наскоро ошкуренных веток. Рядом, на воткнутых в землю кольях сушились подранные и залитые кровью лохмотья, не так давно бывшие еще вполне справной одеждой. Сам же беглец в одних исподних портках блаженствовал на подстилке из лапника, чуть ли не в огонь засунув босые ступни. Впитывая всем простреленным, изорванным, сплошь покрытым кровавой коростой телом живительный жар, он, уже успевший утолить первый, самый мучительный голод, неспешно, словно самое изысканное яство, смакуя скверно прожаренное, твердое как подошва, пресное мясо, все больше укреплялся в нежданно-негаданно пришедшей в голову мысли, что подаваться ему надо непременно в самою столицу, где навеки затеряться в тьме-тьмущей населяющего ее народа…
Пока беглый каторжник отчаянно бился за свою жизнь в таежной глуши, где до него не ступала нога человека, новоиспеченный чиновник по особым поручениям при обер-полицмейстере Петр Ильич Сошальский осваивался в Петербурге. Откровенно говоря, звучная должность не открыла, как он в глубине души уповал, прямую дорогу в столичный свет, а скорее, наоборот, стала на ней непреодолимым препятствием. По поставленным Гладковым неукоснительным условиям, Петр Ильич непременно должен был скрывать от всех свое назначение, представляясь рядовым студентом по юридическому факультету, — а свое обещание генерал-лейтенант сдержал, и действительно определил молодого человека на начальный курс университета, — и даже жить устроил отдельно, на квартире в первом этаже доходного дома за номером 15 по Екатерининскому каналу.
Днем студент Сошальский исправно посещал лекции, а с закатом, когда фонарщики, повинуясь указаниям поднятого над обер-полицмейстерской резиденцией черного шара, приступали к своим обязанностям, начиналась главная — тайная часть жизни Петра. Он натягивал один из пяти париков, доставленных вместе с остальными предметами гардероба прямиком из императорского театра по именному указанию Ивана Васильевича, клеил бутафорские усы с бородой и, наряжаясь мещанином средней руки, либо крестьянином, поливал себя дешевым вином так, чтобы разило за версту. Затем тихонько покидал квартиру через черный ход и, выписывая кренделя по мостовой, словно и впрямь перебрал лишнего, бродил по городу, время от времени задирая прохожих.
Острее всего запомнился Петру первый попавшийся на его удочку будочник. Тогда, не решаясь выпускать подставного для дебюта сразу в центре столицы, его на нарочно нанятом извозчике вывезли на пробу к дальней рогатке, преграждающей тракт, ведущий в столицу из Москвы. Высадившийся из потрепанной, отвратительно скрипящей и опасно потрескивающей на ходу коляски, ряженый под загулявшего крестьянина чиновник по особым поручениям, на ходу припоминая известные с детства песни, не меньше четверти часа горланил их, шатаясь туда-сюда вдоль заставы, пока, наконец, из полосатой будки не соизволил выползти заспанный служивый.
Пожилой солдат в мятой со сна длиннополой шинели, мелко перекрестив широко раззявленный в сладком зевке рот и распушив свалявшиеся седые усы, лениво поманил к себе пальцем вошедшего во вкус Петра:
— А ну-ка, едрена кочерыжка, подь сюды, балагур.
Ряженый чиновник, которого колотила нервная дрожь, ухватившись за полосатую, давно не крашеную рогатку, словно ему сложно было устоять на ногах, задиристо отмахнулся:
— Сено к лошади не ходит. Тебе надо, так сам и иди.
— Давай-давай, шевелись, а то стрельну, — невозмутимо отозвался солдат.
— Из чего стрельнешь-то? Ты ж ружье проспал, — продолжил, было, перепалку Сошальский, однако, уже понимая, что заигрался, примирительно поднял руки и, нарочито покачиваясь, неверным шагом двинулся к солдату.
Тот, неожиданно твердой рукой прихватил дебошира за ворот и затолкал внутрь тесной, насквозь пропитанной остро щекочущим ноздри духом квашеной капусты и прокисшей кожи, будки. Притиснув Петра к дощатой стене в щели меж сундуком, плоская крышка которого исполняла роль стола и закинутой выношенным армяком лавкой, будочник сноровисто пробежался пальцами по его карманам, выуживая внушительную пачку ассигнаций.
— Ого! — алчно блеснули глубоко посаженные глаза солдата. — Да ты, едрена кочерыжка, богач. — Он отступил на шаг и, невольно оглянувшись, хотя кроме него и Сошальского в будке просто никто бы не поместился, ловко пересчитал шелестящие кредитки. — Признавайся, у кого спер, а?
К полудню пламя жарко полыхавшего костра уже вовсю румянило увесистые шматы темно-бурого, текущего шипящим жиром мяса, нанизанного толстые вертела из наскоро ошкуренных веток. Рядом, на воткнутых в землю кольях сушились подранные и залитые кровью лохмотья, не так давно бывшие еще вполне справной одеждой. Сам же беглец в одних исподних портках блаженствовал на подстилке из лапника, чуть ли не в огонь засунув босые ступни. Впитывая всем простреленным, изорванным, сплошь покрытым кровавой коростой телом живительный жар, он, уже успевший утолить первый, самый мучительный голод, неспешно, словно самое изысканное яство, смакуя скверно прожаренное, твердое как подошва, пресное мясо, все больше укреплялся в нежданно-негаданно пришедшей в голову мысли, что подаваться ему надо непременно в самою столицу, где навеки затеряться в тьме-тьмущей населяющего ее народа…
Пока беглый каторжник отчаянно бился за свою жизнь в таежной глуши, где до него не ступала нога человека, новоиспеченный чиновник по особым поручениям при обер-полицмейстере Петр Ильич Сошальский осваивался в Петербурге. Откровенно говоря, звучная должность не открыла, как он в глубине души уповал, прямую дорогу в столичный свет, а скорее, наоборот, стала на ней непреодолимым препятствием. По поставленным Гладковым неукоснительным условиям, Петр Ильич непременно должен был скрывать от всех свое назначение, представляясь рядовым студентом по юридическому факультету, — а свое обещание генерал-лейтенант сдержал, и действительно определил молодого человека на начальный курс университета, — и даже жить устроил отдельно, на квартире в первом этаже доходного дома за номером 15 по Екатерининскому каналу.
Днем студент Сошальский исправно посещал лекции, а с закатом, когда фонарщики, повинуясь указаниям поднятого над обер-полицмейстерской резиденцией черного шара, приступали к своим обязанностям, начиналась главная — тайная часть жизни Петра. Он натягивал один из пяти париков, доставленных вместе с остальными предметами гардероба прямиком из императорского театра по именному указанию Ивана Васильевича, клеил бутафорские усы с бородой и, наряжаясь мещанином средней руки, либо крестьянином, поливал себя дешевым вином так, чтобы разило за версту. Затем тихонько покидал квартиру через черный ход и, выписывая кренделя по мостовой, словно и впрямь перебрал лишнего, бродил по городу, время от времени задирая прохожих.
Острее всего запомнился Петру первый попавшийся на его удочку будочник. Тогда, не решаясь выпускать подставного для дебюта сразу в центре столицы, его на нарочно нанятом извозчике вывезли на пробу к дальней рогатке, преграждающей тракт, ведущий в столицу из Москвы. Высадившийся из потрепанной, отвратительно скрипящей и опасно потрескивающей на ходу коляски, ряженый под загулявшего крестьянина чиновник по особым поручениям, на ходу припоминая известные с детства песни, не меньше четверти часа горланил их, шатаясь туда-сюда вдоль заставы, пока, наконец, из полосатой будки не соизволил выползти заспанный служивый.
Пожилой солдат в мятой со сна длиннополой шинели, мелко перекрестив широко раззявленный в сладком зевке рот и распушив свалявшиеся седые усы, лениво поманил к себе пальцем вошедшего во вкус Петра:
— А ну-ка, едрена кочерыжка, подь сюды, балагур.
Ряженый чиновник, которого колотила нервная дрожь, ухватившись за полосатую, давно не крашеную рогатку, словно ему сложно было устоять на ногах, задиристо отмахнулся:
— Сено к лошади не ходит. Тебе надо, так сам и иди.
— Давай-давай, шевелись, а то стрельну, — невозмутимо отозвался солдат.
— Из чего стрельнешь-то? Ты ж ружье проспал, — продолжил, было, перепалку Сошальский, однако, уже понимая, что заигрался, примирительно поднял руки и, нарочито покачиваясь, неверным шагом двинулся к солдату.
Тот, неожиданно твердой рукой прихватил дебошира за ворот и затолкал внутрь тесной, насквозь пропитанной остро щекочущим ноздри духом квашеной капусты и прокисшей кожи, будки. Притиснув Петра к дощатой стене в щели меж сундуком, плоская крышка которого исполняла роль стола и закинутой выношенным армяком лавкой, будочник сноровисто пробежался пальцами по его карманам, выуживая внушительную пачку ассигнаций.
— Ого! — алчно блеснули глубоко посаженные глаза солдата. — Да ты, едрена кочерыжка, богач. — Он отступил на шаг и, невольно оглянувшись, хотя кроме него и Сошальского в будке просто никто бы не поместился, ловко пересчитал шелестящие кредитки. — Признавайся, у кого спер, а?
Страница 66 из 98
