О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
Добавить в моё избранное
333 мин, 48 сек 15140
— Да ты, служивый, никак ополоумел? — с лихорадочным ознобом ощущая, что жертва заглотила наживку, делано возмутился ряженый. — Мои это деньги, кровные. Давеча двух жеребцов продал, вот и гуляю, пока есть на что.
— Как-то ты, едрена кочерыжка, на цыгана не больно-то походишь, чтоб лошадей воровать, — продолжая нервно озираться, съязвил будочник и вдруг, напряженно подобравшись, угрожающе рыкнул: — Коли хочешь жить, олух царя небесного, беги отседова, куды глаза глядят и дорогу обратно забудь.
— А деньги как же? — уже перестав играть пьяного, вкрадчиво поинтересовался напрягшийся чиновник, но ослепленный близостью добычи солдат не замечая перемены и выхватывая из голенища нож, неистово заревел: — Ах ты, вша поганая, едрена кочерыжка! Вон пошел, пока кишки не выпустил!
Пока будочник бесновался, не на шутку струхнувший молодой человек изо всех сил барабанил кулаком по ходуном ходившей хлипкой стене за спиной и в ответ на его зов словно двое из ларца внутрь вломились два одинаковых, будто близнецы, поручика. Действуя споро и слажено, они без лишних слов скрутили опешившего солдата и выволокли его наружу. Следом за ними на ослабевших ногах, по-простецки утирая взопревший лоб рукавом, выбрался и успешно прошедший первое крещение улицей чиновник по особым поручениям.
За полуночным ужином в небольшой спаленке, примыкавшей к кабинету обер-полицмейстера, довольный Иван Васильевич, лично подливал в бокал Петра Ильича шампанское, к которому генерал-лейтенант пристрастился еще в боевой молодости. А на робкий вопрос, какова же будет судьба злосчастного будочника, небрежно отмахнулся:
— Получит свою сотню-другую шомполов, да службу править будет там, где Макар телят не пас, и всю оставшуюся жизнь молиться, что так легко отделался.
А под утро, едва добравшемуся до кровати Сошальскому, приснился кошмар. Подобные сны начали изводить его ночами еще задолго до отбытия в столицу. В тех кошмарах он поначалу перевоплощался в надрывающего под землей каторжника, затем в истязающего своих жертв палача. В этот же раз он, с небывалой явью спасался от погони, с еловым шестиком скача по несущимся в черной кипящей воде, так и норовящим вывернуться из-под ног ноздреватым льдинам. А когда до песчаного обреза берега оставалось всего-то пара аршин, то нестерпимой болью, — Петр аж тоненько пискнул во сне, — так ему ожгло бок и руку слева.
Молодой человек, разметавшись в кровати, мучительно пытался вырваться из липких пут морфея, но тот и не думал отпускать из зыбкого мира жутких грез. В нем терзаемый непереносимым, выворачивающим наизнанку голодом израненный беглец продирался сквозь непроходимую таежную чащу, тщетно пытаясь добыть себе хоть какое-нибудь пропитание. Апогеем же кошмара стала схватка с напавшим со спины лесным дьяволом. И лишь текущие пузырящейся пеной чудовищные грязно-желтые клыки в нескольких вершках от беззащитного горла даже во сне настолько потрясли Петра, что он, спасаясь от, как ему почудилось, неминуемой мучительной смерти, все же сумел порвать паутину кошмара.
С отчаянным криком очнувшись, Сошальский нервным движением сел в кровати. Бурно дыша, будто и в самом деле только-только вырвался из пасти чудовища, влажной смятой простыней долго промокал липкую испарину с лица трясущимися руками, явственно ощущая острое жжение в тех местах, куда во сне впились пули. В его голове билась только одна мысль: «Господи, да за что ж мне это все?»
За неполный месяц активной деятельности Петра Ильича в роли ряженого были пойманы семь нечистых на руку будочников, и тут же по столичным полицейским частям поползли тревожные слухи. А когда в последних двух случаях служивые при обнаружении непотребства со стороны не на шутку разгулявшегося прохожего ни на вершок не отступили от артикула, обер-полицмейстер решил, что своего добился и объявил Сошальскому о закрытии этой его миссии.
— Ну вот, душа моя, Петр Ильич, — довольно потиравший руки Гладков, облаченный в полный генеральский мундир, ласково обращался к молодому человеку, скромно устроившемуся на стуле в дальнем угле просторного, богато убранного кабинета, — среди нижних чинов, с божьей помощью, порядок навели. И испытание ты прошел, нечего сказать, достойно. Теперь же перед нами стоит задача куда как мудренее. И в сравнении с ней, то, чем ты давеча занимался, покажется детской забавой. Ну как, не сробеешь за настоящее-то дело взяться, а?
Уже пообтершийся на службе и успевший подрастерять большую толику наивной провинциальной восторженности Петр лишь бесстрастно развел руки, тем самым показывая полную готовность к любым испытаниям.
— Раз так, — Гладков правильно принял жест Сошальского за согласие, в коем, надо признаться, ничуть не сомневался, — тогда слушай. Но, сразу крепко-накрепко заруби на носу, сведения сугубо конфиденциальные, даже, надо сказать, интимные. — Обер-полицмейстер многозначительно помолчал, подчеркивая предупреждение, затем продолжил: — Ты о скопцах когда-нибудь слыхал?
— Как-то ты, едрена кочерыжка, на цыгана не больно-то походишь, чтоб лошадей воровать, — продолжая нервно озираться, съязвил будочник и вдруг, напряженно подобравшись, угрожающе рыкнул: — Коли хочешь жить, олух царя небесного, беги отседова, куды глаза глядят и дорогу обратно забудь.
— А деньги как же? — уже перестав играть пьяного, вкрадчиво поинтересовался напрягшийся чиновник, но ослепленный близостью добычи солдат не замечая перемены и выхватывая из голенища нож, неистово заревел: — Ах ты, вша поганая, едрена кочерыжка! Вон пошел, пока кишки не выпустил!
Пока будочник бесновался, не на шутку струхнувший молодой человек изо всех сил барабанил кулаком по ходуном ходившей хлипкой стене за спиной и в ответ на его зов словно двое из ларца внутрь вломились два одинаковых, будто близнецы, поручика. Действуя споро и слажено, они без лишних слов скрутили опешившего солдата и выволокли его наружу. Следом за ними на ослабевших ногах, по-простецки утирая взопревший лоб рукавом, выбрался и успешно прошедший первое крещение улицей чиновник по особым поручениям.
За полуночным ужином в небольшой спаленке, примыкавшей к кабинету обер-полицмейстера, довольный Иван Васильевич, лично подливал в бокал Петра Ильича шампанское, к которому генерал-лейтенант пристрастился еще в боевой молодости. А на робкий вопрос, какова же будет судьба злосчастного будочника, небрежно отмахнулся:
— Получит свою сотню-другую шомполов, да службу править будет там, где Макар телят не пас, и всю оставшуюся жизнь молиться, что так легко отделался.
А под утро, едва добравшемуся до кровати Сошальскому, приснился кошмар. Подобные сны начали изводить его ночами еще задолго до отбытия в столицу. В тех кошмарах он поначалу перевоплощался в надрывающего под землей каторжника, затем в истязающего своих жертв палача. В этот же раз он, с небывалой явью спасался от погони, с еловым шестиком скача по несущимся в черной кипящей воде, так и норовящим вывернуться из-под ног ноздреватым льдинам. А когда до песчаного обреза берега оставалось всего-то пара аршин, то нестерпимой болью, — Петр аж тоненько пискнул во сне, — так ему ожгло бок и руку слева.
Молодой человек, разметавшись в кровати, мучительно пытался вырваться из липких пут морфея, но тот и не думал отпускать из зыбкого мира жутких грез. В нем терзаемый непереносимым, выворачивающим наизнанку голодом израненный беглец продирался сквозь непроходимую таежную чащу, тщетно пытаясь добыть себе хоть какое-нибудь пропитание. Апогеем же кошмара стала схватка с напавшим со спины лесным дьяволом. И лишь текущие пузырящейся пеной чудовищные грязно-желтые клыки в нескольких вершках от беззащитного горла даже во сне настолько потрясли Петра, что он, спасаясь от, как ему почудилось, неминуемой мучительной смерти, все же сумел порвать паутину кошмара.
С отчаянным криком очнувшись, Сошальский нервным движением сел в кровати. Бурно дыша, будто и в самом деле только-только вырвался из пасти чудовища, влажной смятой простыней долго промокал липкую испарину с лица трясущимися руками, явственно ощущая острое жжение в тех местах, куда во сне впились пули. В его голове билась только одна мысль: «Господи, да за что ж мне это все?»
За неполный месяц активной деятельности Петра Ильича в роли ряженого были пойманы семь нечистых на руку будочников, и тут же по столичным полицейским частям поползли тревожные слухи. А когда в последних двух случаях служивые при обнаружении непотребства со стороны не на шутку разгулявшегося прохожего ни на вершок не отступили от артикула, обер-полицмейстер решил, что своего добился и объявил Сошальскому о закрытии этой его миссии.
— Ну вот, душа моя, Петр Ильич, — довольно потиравший руки Гладков, облаченный в полный генеральский мундир, ласково обращался к молодому человеку, скромно устроившемуся на стуле в дальнем угле просторного, богато убранного кабинета, — среди нижних чинов, с божьей помощью, порядок навели. И испытание ты прошел, нечего сказать, достойно. Теперь же перед нами стоит задача куда как мудренее. И в сравнении с ней, то, чем ты давеча занимался, покажется детской забавой. Ну как, не сробеешь за настоящее-то дело взяться, а?
Уже пообтершийся на службе и успевший подрастерять большую толику наивной провинциальной восторженности Петр лишь бесстрастно развел руки, тем самым показывая полную готовность к любым испытаниям.
— Раз так, — Гладков правильно принял жест Сошальского за согласие, в коем, надо признаться, ничуть не сомневался, — тогда слушай. Но, сразу крепко-накрепко заруби на носу, сведения сугубо конфиденциальные, даже, надо сказать, интимные. — Обер-полицмейстер многозначительно помолчал, подчеркивая предупреждение, затем продолжил: — Ты о скопцах когда-нибудь слыхал?
Страница 67 из 98
