О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
Добавить в моё избранное
333 мин, 48 сек 15141
Молодой человек неопределенно пожал плечами и, закатив глаза к потолку, с запинкой, нерешительно протянул:
— Да краем уха… Как-то все на уровне слухов… Болтают, вроде они по своей воле евнухов из себя творят, естества, что мужское, что женского, напрочь себя лишают.
— Все верно говоришь. Так оно и есть. И хотя государь наш благословенный Александр Павлович особого вреда в сих безумцах не усматривает, тем не менее, по законам нашим, творят они непотребное и запретное. А более того, местные приверженцы скопчества это треклятого, умудрились-таки затянуть в свои сети двух, подумать только, офицеров гвардии — родных племянников генерал-губернатора Милорадовича, — фыркнув от неподдельного возмущения, Иван Васильевич поджег сигару и, выпустив клуб густого синего дыма, нервно продолжил: — Уж на что Михал Андреич, добрейшей души человек, так как узнал о скандале эдаком, больно осерчал. И кричал, и ногами топал. Чуть удар с ним не случился, — Гладков раздраженно пыхнул сигарой. — Мы с Михал Андреичем, давние приятели, и он меня не в службу, как начальник, а как православный православного не то, чтобы просил, — умолял, изуверов этих все до единого выловить и в железе! — тяжелый кулак грохнул по столу. — В железе по этапу в Сибирь, где на вечную каторгу определить! — Иван Васильевич, свернув грозным взглядом из-под кустистых седых бровей, зловеще усмехнулся, и прибавил: — Коли полагающуюся экзекуцию переживут.
Дождавшись, пока обер-полицмейстер закончит, Петр, заложив ногу и скрестив руки на груди, осторожно поинтересовался: И чем же, Иван Васильевич, я могу поспособствовать?
Гладков, отложив в малахитовую пепельницу дымящийся окурок, подался вперед, наваливаясь грудью на стол, и горячо заговорил…
… Видать, то ли на небесах, то ли в преисподней, что было бы больше похоже на истину, кто-то все же замолвил словечко за несчастного беглеца и его, казалось, окончательно конченая жизнь начала стремительно налаживаться. После бойни с росомахой Ефим был не в силах идти дальше и, провалявшись на лапнике до заката, когда начало темнеть, запалил «борова» — удачно оказавшийся неподалеку расколотый пополам высохший еловый ствол, на скорую руку соорудив над ним шалашик. Против ожидания, ясная ночь, шумящая порывами южного ветра, оказалась настолько теплой, что он даже не продрог, согретый живительным теплом, текущим от тлеющего бревна.
А утром, словно подарок судьбы, прямо к шалашу выскочил отбившийся от основного стада молоденький поросенок. Пока жизнерадостно похрюкивающий, еще не сталкивавшийся с людьми кабанчик пятаком взрывал уже начавшие смердеть потроха росомахи, замерший в шалаше Ефим не стал терять время даром. Осторожно, чтобы ни дай бог не спугнуть, вытянул из голенища нож, и когда поросенок неосмотрительно повернулся к нему задом, забывая о боли, кинулся на добычу.
Последующие три, необычно погожих, разогретых ослепительным весенним солнцем дня, воспрявший духом беглец отъедался жареной свининой и вялил мясо впрок. Из его ран, как от солдатских пуль, так и от росомашьих когтей, ежечасно промываемых темной торфяной водой из ручья, ушла нестерпимо пекущая изнутри горячка, и они даже начали затягиваться гладкой розовой кожей.
На четвертый день, проснувшись еще до света, Ефим, наконец, ощутил в себе силы продолжать путь. Он набрал воды в между делом выдолбленную из целикового куска дерева флягу, завернул в остатки нательной рубахи еще с вечера подготовленную провизию, и двинулся прямиком на наливающийся багряным светом восток.
Однако, воспрявший, было, духом беглый вновь испытал на себе выкрутасы капризной фортуны. За всю последующую седьмицу охота так ни разу не задалась. Отмахав никак не меньше шестидесяти верст, он, как ни старался, не смог растянуть судный провиант, окончательно окончившийся на пятый день. Ко всему, приключилась еще одна беда. Местность пошла на повышение, и стало совсем худо с водой. Ефим вновь стал терять силы, а тут еще испортилась погода. Уральские горы, к которым вплотную подобрался беглец, непроглядной пеленой укутали серо-слоистые тучи, беспрерывно, день и ночь, извергающие из своего чрева то болезненно секущий лицо ливень, то мелко сеющую морось. До костей вымокший, еле волокущий разъезжающиеся в чавкающей хляби ноги Ефим, молился на дождь только за то, что тот хотя бы не давал ему подохнуть от жажды.
Как-то под вечер, когда от изнеможения у беглеца стало темнеть в глазах, он не углядел крутого склона и кубарем покатился вниз. Все случилось столь стремительно, что очухался Ефим уже в бегущем по дну узкой лощины мелком каменистом ручье. Переждав, пока рассеется муть в голове, он, впервые за много дней увидевший нормальную воду, для начала от души напился. Затем, кое-как поднявшись на подламывающиеся ноги, и грезя лишь о сухой щели, где можно было бы перемочь ночь до света, Ефим вдруг даже не глазами, а каким-то внутренним чутьем угадал притаившуюся меж вековых елей, саженях в двадцати от него, охотничью заимку.
— Да краем уха… Как-то все на уровне слухов… Болтают, вроде они по своей воле евнухов из себя творят, естества, что мужское, что женского, напрочь себя лишают.
— Все верно говоришь. Так оно и есть. И хотя государь наш благословенный Александр Павлович особого вреда в сих безумцах не усматривает, тем не менее, по законам нашим, творят они непотребное и запретное. А более того, местные приверженцы скопчества это треклятого, умудрились-таки затянуть в свои сети двух, подумать только, офицеров гвардии — родных племянников генерал-губернатора Милорадовича, — фыркнув от неподдельного возмущения, Иван Васильевич поджег сигару и, выпустив клуб густого синего дыма, нервно продолжил: — Уж на что Михал Андреич, добрейшей души человек, так как узнал о скандале эдаком, больно осерчал. И кричал, и ногами топал. Чуть удар с ним не случился, — Гладков раздраженно пыхнул сигарой. — Мы с Михал Андреичем, давние приятели, и он меня не в службу, как начальник, а как православный православного не то, чтобы просил, — умолял, изуверов этих все до единого выловить и в железе! — тяжелый кулак грохнул по столу. — В железе по этапу в Сибирь, где на вечную каторгу определить! — Иван Васильевич, свернув грозным взглядом из-под кустистых седых бровей, зловеще усмехнулся, и прибавил: — Коли полагающуюся экзекуцию переживут.
Дождавшись, пока обер-полицмейстер закончит, Петр, заложив ногу и скрестив руки на груди, осторожно поинтересовался: И чем же, Иван Васильевич, я могу поспособствовать?
Гладков, отложив в малахитовую пепельницу дымящийся окурок, подался вперед, наваливаясь грудью на стол, и горячо заговорил…
… Видать, то ли на небесах, то ли в преисподней, что было бы больше похоже на истину, кто-то все же замолвил словечко за несчастного беглеца и его, казалось, окончательно конченая жизнь начала стремительно налаживаться. После бойни с росомахой Ефим был не в силах идти дальше и, провалявшись на лапнике до заката, когда начало темнеть, запалил «борова» — удачно оказавшийся неподалеку расколотый пополам высохший еловый ствол, на скорую руку соорудив над ним шалашик. Против ожидания, ясная ночь, шумящая порывами южного ветра, оказалась настолько теплой, что он даже не продрог, согретый живительным теплом, текущим от тлеющего бревна.
А утром, словно подарок судьбы, прямо к шалашу выскочил отбившийся от основного стада молоденький поросенок. Пока жизнерадостно похрюкивающий, еще не сталкивавшийся с людьми кабанчик пятаком взрывал уже начавшие смердеть потроха росомахи, замерший в шалаше Ефим не стал терять время даром. Осторожно, чтобы ни дай бог не спугнуть, вытянул из голенища нож, и когда поросенок неосмотрительно повернулся к нему задом, забывая о боли, кинулся на добычу.
Последующие три, необычно погожих, разогретых ослепительным весенним солнцем дня, воспрявший духом беглец отъедался жареной свининой и вялил мясо впрок. Из его ран, как от солдатских пуль, так и от росомашьих когтей, ежечасно промываемых темной торфяной водой из ручья, ушла нестерпимо пекущая изнутри горячка, и они даже начали затягиваться гладкой розовой кожей.
На четвертый день, проснувшись еще до света, Ефим, наконец, ощутил в себе силы продолжать путь. Он набрал воды в между делом выдолбленную из целикового куска дерева флягу, завернул в остатки нательной рубахи еще с вечера подготовленную провизию, и двинулся прямиком на наливающийся багряным светом восток.
Однако, воспрявший, было, духом беглый вновь испытал на себе выкрутасы капризной фортуны. За всю последующую седьмицу охота так ни разу не задалась. Отмахав никак не меньше шестидесяти верст, он, как ни старался, не смог растянуть судный провиант, окончательно окончившийся на пятый день. Ко всему, приключилась еще одна беда. Местность пошла на повышение, и стало совсем худо с водой. Ефим вновь стал терять силы, а тут еще испортилась погода. Уральские горы, к которым вплотную подобрался беглец, непроглядной пеленой укутали серо-слоистые тучи, беспрерывно, день и ночь, извергающие из своего чрева то болезненно секущий лицо ливень, то мелко сеющую морось. До костей вымокший, еле волокущий разъезжающиеся в чавкающей хляби ноги Ефим, молился на дождь только за то, что тот хотя бы не давал ему подохнуть от жажды.
Как-то под вечер, когда от изнеможения у беглеца стало темнеть в глазах, он не углядел крутого склона и кубарем покатился вниз. Все случилось столь стремительно, что очухался Ефим уже в бегущем по дну узкой лощины мелком каменистом ручье. Переждав, пока рассеется муть в голове, он, впервые за много дней увидевший нормальную воду, для начала от души напился. Затем, кое-как поднявшись на подламывающиеся ноги, и грезя лишь о сухой щели, где можно было бы перемочь ночь до света, Ефим вдруг даже не глазами, а каким-то внутренним чутьем угадал притаившуюся меж вековых елей, саженях в двадцати от него, охотничью заимку.
Страница 68 из 98
