Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8132
шестое чувство выдёргивает из транса, орёт в оба уха, что запахов в играх нет, и горячей пыли в играх нет, и грохота такого в играх нет, а взорвалось не там, а ЗДЕСЬ, ЗДЕСЬ, У ТЕБЯ ЗА СПИНОЙ!!!
Срываю шлем, оборачиваюсь — снова вижу жёлтые сапожки. Девушку возле входа. А ещё индивидуальную переносную ракетницу «Шмель», от которой и пошла ракетница в «Фаерхоге».
— Я пришла забрать выигрыш, — говорят губы, — Извините, что так. Здесь многие знают, что ЕЩЁ можно делать на «Рэйнбоу» девятого поколения.
(рука поднимает серебряный контейнер, другая держит кнопку выстрела)
— В другой раз вы обязательно победите. Прощайте.
Шаги по лестнице. Все сидят молча. А потом…
На самом деле, компьютерные клубы после войны были самое то. Серые подвалы со столами и машинами позволяли часами, днями и неделями убивать унылое время — и, как итог, потиху откачали с улиц всю потенциальную шпану. А значит, почти исчезла подростковая преступность.
Почти, но не совсем.
Традиция крепко сидит в человеке.
Оружие было у многих. Помню пистолеты, баллончики, ножи и полудубинки, какие прячут под майкой. Кто-то ломал стул и хватал ножку, кто-то драл шнур и скручивал в лассо…
И хлынули наверх, мимо выбывших из игры секундантов.
(перезарядка полторы секунды).
Вторая ракета (уже наверху), хлопки выстрелов, стрёкот очередей. Две наши новые знакомые — чёрная и рыжая — палят из автоматов почём зря, прикрываясь Броневичком. Ракетница летит прочь, жёлтые сапожки гремят по броне и исчезают в кабине.
— Всем пока!— орёт в амбразуру. Две напарницы тоже уже там — одна задраивает люк, а вторая пристроилась к правой амбразуре и вставляет новый магазин. Рука дёргает рычаг, мотор ревёт…
Но это в игре Броневичок может ездить. Наш же, реальный, ещё со времён Перемирия стоит не на колёсах — а на шести
стандартных
белых
строительных
кирпичах.
Этого в их планах не было.
Чего удивляться — другой район.
Жизнь по играм изучают…
Эх!
Что с ними дальше — не знаю. На штурм смотреть не стал.
Спустился вниз, мимо развороченной двери, в ту злополучную прихожую, увидел листовку конкурса. Вдохнул кирпичную пыль, посмотрел на изрытые трещинами стены, потолок, пол. Здесь, на тихом дне океана безумия, была кровь, склизкие кусочки внутренностей, фрагменты руки, ступня, даже обугленный череп, улетевший под столы — а вот лучшего моего друга не было нигде. Ни вверху, в толпе, ни внизу, в кровавых ошмётках от прямого попадания — нигде теперь не было Лаега. Не было, не было, не было…
А к тому времени, как кончится следствие, не будет и меня.
Здесь, в лечебнице, мне разрешают даже играть — доктор говорит, что это позволит преодолеть сублимацию и сделаться нормальным и вменяемым свидетелем. Играем один на один, противник всякий раз тот же. Я никогда его не видел, но знаю, что это та девушка.
И теперь каждый вечер я убиваю её — раз за разом, раз за разом — но всё равно не могу найти тайную Тропу и выйти за стены мира — мира, который замкнут навеки, и разбивается только снаружи. Вокруг бетон, халаты и решётки, а ручки на дверях всегда с одной — не моей — стороны.
И нет Алика, который помог бы мне выйти отсюда.
Ледяные Собаки
Я пугаюсь луны, я боюсь света солнца.
Я боюсь тех, кто в поле и тех, кто в лесах,
Всех, кто рыдает и всех, кто смеётся.
Моя жизнь — это страх. Моя жизнь — это страх.
Где-то вдали — Ледяные Собаки,
Благородны как небо, надёжны как боль.
Где-то вдали Ледяные Собаки,
Ледяные Собаки — следом за мной.
Ледяные Собаки поют свои песни
Ледяные Собаки смакуют свой лай.
Ледяные Собаки — злы и чудесны
Несутся за мной сквозь морозную даль.
Чёрный Спрут Эрруш
«Прозрения»,
XXVII — «Ледяные Собаки»
Их было двое — одна повыше, другая пониже, одна смуглая, другая скорее бледная, и обе скуластые, с чёрными раскосыми глазами, как и подобает уроженцам Кемавра. Одеждой им служили длинные чёрные халаты, а припасов с собой почти не было — только увесистая сумка, которую высокая несла на спине. Много дней шли они через бескрайнюю травяную равнину, пожелтевшую и сникшую под тяжёлым дыханием осени, сторонясь наезженных дорог и тенистых перелесков, ночевали в оврагах и едва ли обменялись парой слов.
Пятый день оказался хмурым и ветреным. Тучи наползали на солнце, прыгали в густой траве встревоженные зайцы, и каждый порыв ветра нёс крепкий привкус влаги. Собиралась гроза — им следовало поторопиться.
В полдень, когда уже падали первые капли, они увидели акведук. Угрюмый, приземистый, сложенный из чёрного кирпича, тянулся он от горизонта к горизонту бесконечной вереницей из опор и арок и казался таким же древним и непреходящим, как земля или небо.
Срываю шлем, оборачиваюсь — снова вижу жёлтые сапожки. Девушку возле входа. А ещё индивидуальную переносную ракетницу «Шмель», от которой и пошла ракетница в «Фаерхоге».
— Я пришла забрать выигрыш, — говорят губы, — Извините, что так. Здесь многие знают, что ЕЩЁ можно делать на «Рэйнбоу» девятого поколения.
(рука поднимает серебряный контейнер, другая держит кнопку выстрела)
— В другой раз вы обязательно победите. Прощайте.
Шаги по лестнице. Все сидят молча. А потом…
На самом деле, компьютерные клубы после войны были самое то. Серые подвалы со столами и машинами позволяли часами, днями и неделями убивать унылое время — и, как итог, потиху откачали с улиц всю потенциальную шпану. А значит, почти исчезла подростковая преступность.
Почти, но не совсем.
Традиция крепко сидит в человеке.
Оружие было у многих. Помню пистолеты, баллончики, ножи и полудубинки, какие прячут под майкой. Кто-то ломал стул и хватал ножку, кто-то драл шнур и скручивал в лассо…
И хлынули наверх, мимо выбывших из игры секундантов.
(перезарядка полторы секунды).
Вторая ракета (уже наверху), хлопки выстрелов, стрёкот очередей. Две наши новые знакомые — чёрная и рыжая — палят из автоматов почём зря, прикрываясь Броневичком. Ракетница летит прочь, жёлтые сапожки гремят по броне и исчезают в кабине.
— Всем пока!— орёт в амбразуру. Две напарницы тоже уже там — одна задраивает люк, а вторая пристроилась к правой амбразуре и вставляет новый магазин. Рука дёргает рычаг, мотор ревёт…
Но это в игре Броневичок может ездить. Наш же, реальный, ещё со времён Перемирия стоит не на колёсах — а на шести
стандартных
белых
строительных
кирпичах.
Этого в их планах не было.
Чего удивляться — другой район.
Жизнь по играм изучают…
Эх!
Что с ними дальше — не знаю. На штурм смотреть не стал.
Спустился вниз, мимо развороченной двери, в ту злополучную прихожую, увидел листовку конкурса. Вдохнул кирпичную пыль, посмотрел на изрытые трещинами стены, потолок, пол. Здесь, на тихом дне океана безумия, была кровь, склизкие кусочки внутренностей, фрагменты руки, ступня, даже обугленный череп, улетевший под столы — а вот лучшего моего друга не было нигде. Ни вверху, в толпе, ни внизу, в кровавых ошмётках от прямого попадания — нигде теперь не было Лаега. Не было, не было, не было…
А к тому времени, как кончится следствие, не будет и меня.
Здесь, в лечебнице, мне разрешают даже играть — доктор говорит, что это позволит преодолеть сублимацию и сделаться нормальным и вменяемым свидетелем. Играем один на один, противник всякий раз тот же. Я никогда его не видел, но знаю, что это та девушка.
И теперь каждый вечер я убиваю её — раз за разом, раз за разом — но всё равно не могу найти тайную Тропу и выйти за стены мира — мира, который замкнут навеки, и разбивается только снаружи. Вокруг бетон, халаты и решётки, а ручки на дверях всегда с одной — не моей — стороны.
И нет Алика, который помог бы мне выйти отсюда.
Ледяные Собаки
Я пугаюсь луны, я боюсь света солнца.
Я боюсь тех, кто в поле и тех, кто в лесах,
Всех, кто рыдает и всех, кто смеётся.
Моя жизнь — это страх. Моя жизнь — это страх.
Где-то вдали — Ледяные Собаки,
Благородны как небо, надёжны как боль.
Где-то вдали Ледяные Собаки,
Ледяные Собаки — следом за мной.
Ледяные Собаки поют свои песни
Ледяные Собаки смакуют свой лай.
Ледяные Собаки — злы и чудесны
Несутся за мной сквозь морозную даль.
Чёрный Спрут Эрруш
«Прозрения»,
XXVII — «Ледяные Собаки»
Их было двое — одна повыше, другая пониже, одна смуглая, другая скорее бледная, и обе скуластые, с чёрными раскосыми глазами, как и подобает уроженцам Кемавра. Одеждой им служили длинные чёрные халаты, а припасов с собой почти не было — только увесистая сумка, которую высокая несла на спине. Много дней шли они через бескрайнюю травяную равнину, пожелтевшую и сникшую под тяжёлым дыханием осени, сторонясь наезженных дорог и тенистых перелесков, ночевали в оврагах и едва ли обменялись парой слов.
Пятый день оказался хмурым и ветреным. Тучи наползали на солнце, прыгали в густой траве встревоженные зайцы, и каждый порыв ветра нёс крепкий привкус влаги. Собиралась гроза — им следовало поторопиться.
В полдень, когда уже падали первые капли, они увидели акведук. Угрюмый, приземистый, сложенный из чёрного кирпича, тянулся он от горизонта к горизонту бесконечной вереницей из опор и арок и казался таким же древним и непреходящим, как земля или небо.
Страница 26 из 93
