Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8148
— Мой народ! Сегодня вы потерпели поражение в бою с коварным врагом и все как один лишились своих жизней. Это моя вина, моя, а не ваша. Я клянусь вам, что завтра мы повторим бой и обязательно одержим победу. Мы отомстим врагу за всё сегодняшнее и забьём ему в глотку горький плод поражения. Я, Колка Вагзибин, ваш герой, ваша надежда, сын вашего погибшего старосты, клянусь вам во всём этом. Будьте крепкими и выносливыми, как вот эти дубы. Пусть сегодня мы и не победили, но покуда у нас есть такие люди… такие, как, например, наша Огре, нас нельзя победить никак. Мы сражаемся даже после того, как потерпели поражение, мы надеемся даже после того, как погибли. Мы победим. Мы обязательно победим, и когда-нибудь я вернусь в опять живую деревню, до которой не добрался враг. В деревню, где будут все… все…
Тут Колка остановился — чтобы не разреветься. Встал с колен и, не глядя, швырнул меч в колодец.
Потом пошёл в лес и нашёл себе новый.
Мешок сбежал
В полночь — хозяева уже спали — на мельнице зашевелился мешок.
Верёвка была почти новая, но узел оказался слаб и поддался. Мешок плюхнулся на пол и забарахтался в белёсом мучном облаке. Отдышался, расправил углы и заковылял, виляя пузатыми боками к лестнице. На полу след, словно мертвеца протащили.
Ветхие ступени заиндевели и постанывали. Скрипнула дверца, окатило зимней ночью — и вот мешок уже на пороге. Буркнул и забренчал цепью дряхлый дворовый Мастин. Мешок, не обращая внимания, выбрался на дорожку и пополз дальше, серебрясь от снежной пыли.
Пёс слабо рявкнул, но носа из конуры не высунул. Пофыркал, поперебирал лапами и лёг, обернулся хвостом. Наружу не хотелось — мёрзлый воздух сразу присасывался к запёкшейся проплешине, где когда-то было левое ухо.
На калитку пришлось навалиться всем весом, зато дальше было легче — мешок оказался прямо на проезжей дороге, где можно шкандыбать по колее, не тревожась по ночному времени о случайных санях. Теперь он не полз, а шагал, важно и внушительно — уголок вперёд, потом другой, и так каждый раз, словно важный купец, приехавший на склад смотреть товары.
Деревня казалась мёртвой — просто ряд частокола, густого, как тростники, а за ним чёрные сундуки домов и поля иссиними скатертями. Ни огонька. А поверху тыквенные семечки звёзд и перекошенный огрызочек месяца.
В монастыре — там, за холмами, — ударили вторую вигилию. Мешок уже добрался до леса и упорно одолевал слепленный снегом кустарник. Сунулся сперва напролом, запутать след — далеко назад, через поля до самой деревне протянулась неглубокая канавка, — но острые ветки драли мешковину, и хочешь-не хочешь пришлось сворачивать на тропинку. Потянул ветерок, зазмеилась позёмка, смягчая и растворяя слабые следы.
Ночной лес кипел жизнью, но окраины звери не жаловали. Пару раз дорогу перебегали дикие кошки, да дряхлая беззубая лиса подкралась сзади к невозмутимо шагавшему мешку, обнюхала швы и убежала.
Не понравилось.
Мешок выбрался на поляну. Позёмка не успокаивалась, пёстрый пунктир следов таял, как хлеб в молоке. Мешок переполз два сугроба и почапал к речке. Похоже, что в отдыхе он не нуждался.
Поляна почти закончилась, когда сверху захлопали белые крылья, дохнуло холодом. Чьи-то цепкие когти вошли в бок, и ветер теперь был со всех сторон — даже под пузом, где только что хрустел снег.
Мешок летел. Большая белая сова несла его, поднимаясь всё выше и выше.
Сперва он обвис, — должно быть, ошарашенный — а потом, изогнувшись и скрючившись, одним мощным рывком вырвался из когтей и полетел вниз. Фыркнул, дёрнулся, исчез в снегу.
Хищница застонала, сделала крюк над поляной и с треском опустилась на ветку. Глаза горели золотым огнём. Она не собиралась отпускать добычу; нахохлилась, распушила перья и приготовилась ждать.
Снег осел, зашевелился, и закрошился, словно земля, когда в глубине орудует крот. Невысокая борозда выползла из-под холмика, наметённого под мешком, и потянулась дальше, в сторону реки, не отклоняясь ни вправо, ни влево.
Сова замерла. Месяц над макушкой, словно сломанный нимб.
Мешок прополз ещё немного и вдруг ткнулся во что-то твёрдое. Переползти не вышло — корень.
Мешок сжался и осторожно сунулся вверх. Отовсюду ударило лесными звуками, сверкнуло ночное небо, накрыло мельтешением крыльев и опять, с удесятерённой силой, впились в бока цепкие когти. Мешок рванулся к сугробу и быстро уполз вглубь, мастерски отталкиваясь уголками. Когти разошлись и сова, возмущённо курлыкая, вырвалась из сугроба, — чёрный силуэт в серебряных снежных брызгах.
Сова села на пень и замерла, не спуская глаз с такого ненадёжного укрытия. Конечно, за это время можно поймать и десяток вкусных и покорных полёвок, или даже загнать пару зайцев — но добыча не отпускала.
Тут Колка остановился — чтобы не разреветься. Встал с колен и, не глядя, швырнул меч в колодец.
Потом пошёл в лес и нашёл себе новый.
Мешок сбежал
В полночь — хозяева уже спали — на мельнице зашевелился мешок.
Верёвка была почти новая, но узел оказался слаб и поддался. Мешок плюхнулся на пол и забарахтался в белёсом мучном облаке. Отдышался, расправил углы и заковылял, виляя пузатыми боками к лестнице. На полу след, словно мертвеца протащили.
Ветхие ступени заиндевели и постанывали. Скрипнула дверца, окатило зимней ночью — и вот мешок уже на пороге. Буркнул и забренчал цепью дряхлый дворовый Мастин. Мешок, не обращая внимания, выбрался на дорожку и пополз дальше, серебрясь от снежной пыли.
Пёс слабо рявкнул, но носа из конуры не высунул. Пофыркал, поперебирал лапами и лёг, обернулся хвостом. Наружу не хотелось — мёрзлый воздух сразу присасывался к запёкшейся проплешине, где когда-то было левое ухо.
На калитку пришлось навалиться всем весом, зато дальше было легче — мешок оказался прямо на проезжей дороге, где можно шкандыбать по колее, не тревожась по ночному времени о случайных санях. Теперь он не полз, а шагал, важно и внушительно — уголок вперёд, потом другой, и так каждый раз, словно важный купец, приехавший на склад смотреть товары.
Деревня казалась мёртвой — просто ряд частокола, густого, как тростники, а за ним чёрные сундуки домов и поля иссиними скатертями. Ни огонька. А поверху тыквенные семечки звёзд и перекошенный огрызочек месяца.
В монастыре — там, за холмами, — ударили вторую вигилию. Мешок уже добрался до леса и упорно одолевал слепленный снегом кустарник. Сунулся сперва напролом, запутать след — далеко назад, через поля до самой деревне протянулась неглубокая канавка, — но острые ветки драли мешковину, и хочешь-не хочешь пришлось сворачивать на тропинку. Потянул ветерок, зазмеилась позёмка, смягчая и растворяя слабые следы.
Ночной лес кипел жизнью, но окраины звери не жаловали. Пару раз дорогу перебегали дикие кошки, да дряхлая беззубая лиса подкралась сзади к невозмутимо шагавшему мешку, обнюхала швы и убежала.
Не понравилось.
Мешок выбрался на поляну. Позёмка не успокаивалась, пёстрый пунктир следов таял, как хлеб в молоке. Мешок переполз два сугроба и почапал к речке. Похоже, что в отдыхе он не нуждался.
Поляна почти закончилась, когда сверху захлопали белые крылья, дохнуло холодом. Чьи-то цепкие когти вошли в бок, и ветер теперь был со всех сторон — даже под пузом, где только что хрустел снег.
Мешок летел. Большая белая сова несла его, поднимаясь всё выше и выше.
Сперва он обвис, — должно быть, ошарашенный — а потом, изогнувшись и скрючившись, одним мощным рывком вырвался из когтей и полетел вниз. Фыркнул, дёрнулся, исчез в снегу.
Хищница застонала, сделала крюк над поляной и с треском опустилась на ветку. Глаза горели золотым огнём. Она не собиралась отпускать добычу; нахохлилась, распушила перья и приготовилась ждать.
Снег осел, зашевелился, и закрошился, словно земля, когда в глубине орудует крот. Невысокая борозда выползла из-под холмика, наметённого под мешком, и потянулась дальше, в сторону реки, не отклоняясь ни вправо, ни влево.
Сова замерла. Месяц над макушкой, словно сломанный нимб.
Мешок прополз ещё немного и вдруг ткнулся во что-то твёрдое. Переползти не вышло — корень.
Мешок сжался и осторожно сунулся вверх. Отовсюду ударило лесными звуками, сверкнуло ночное небо, накрыло мельтешением крыльев и опять, с удесятерённой силой, впились в бока цепкие когти. Мешок рванулся к сугробу и быстро уполз вглубь, мастерски отталкиваясь уголками. Когти разошлись и сова, возмущённо курлыкая, вырвалась из сугроба, — чёрный силуэт в серебряных снежных брызгах.
Сова села на пень и замерла, не спуская глаз с такого ненадёжного укрытия. Конечно, за это время можно поймать и десяток вкусных и покорных полёвок, или даже загнать пару зайцев — но добыча не отпускала.
Страница 42 из 93
