Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8150
Иногда можно увидеть и жителей — бледные, мохнатые, разглядывают они реку серыми глазищами в полголовы и никогда не моргают.
(улитка улитка под шеей улитка)
Раньше Муглук их почти не боялась, хотя порой и дёргалась от отвращения, проплывая мимо и успевая заметить (она дальнозоркая, как и все степняки) в этих серых шарах саму себя — крохотную чёрную чёрточку в дымчатой глубине. Но однажды, когда ударил шквальный дождь, в окрестных лесах заголосили лягушки и пришлось прибиться к какому-то бревну, случилось… да, случилось то, что Муглук даже не рискнула запомнить. Она так и сидела, сгорбившись, укутанная во всё, что у неё осталось, а дождь дубасил её спину и терзал, растекаясь кровавыми струйками, недоеденного лахтака. А сзади, за спиной и дождём, кто-то шлёпал, подбирался, квакали чьи-то губы и фыркали чьи-то треугольные ноздри, глотая вкусный запах аппетитной смуглолицей девушки, так, что удержаться невозможно — и она вскакивает, кричит, визжит, орёт, дождь бьёт в лицо, а она стоит в полный рост и размахивает верным веслом, разрубившим не одну тростниковую стену, а ветер дерёт платье и от макушки к пяткам щекочут мокрые струи…
(Выставила рожки? Наверное… )
(сейчас поползёт)
Они так и не подошли тогда — только мигнули в паутине дождя бледные тени и зашлёпали под цепкими ногами мокрые ветки — но для Муглук всё более чем ясно, можете не сомневаться. Она знает уньрков насквозь, вплоть до их дохлой и склизкой, как рыбий хребет, душонки, и они её знают так же, даже если никогда не видели.
Но всё равно она предпочитает не высовываться, когда проплывает мимо. Ума у уньрков не больше, чем у водомерки, так что пускай считают бревном.
(двигается, шевелится… дрянь… сползти немножко, вот так, вжать, чтобы вылезти боялась… )
Почему-то вспомнился день в гостях у Манкума… нет, не Манкума, как-то по-другому его звали, а как, уже толком и не вспомнишь, каким родственником приходится, тоже уже не вспомнишь, а ведь ездили к нему, наверное, частенько. Смысл в том, что младший Нигвит тогда болел (или ещё не родился), поэтому она оказалась на околице почти одна — взрослые стояли далеко и, кажется, о чём-то ссорились. Небо хмурилось, ветер словно умер, где-то далеко загудела корова и Муглук подумалось, что если так уныло замычали коровы (раскричались коровы… завыли коровы?), то, наверное, сейчас и будет что-нибудь неотвратимое, что бывает только после таких вот будничных примет — вроде явления гигантской, до неба улитки-убийцы, которая просто покажется в сизых тучах на горизонте и будет ползти, ползти и ползти, выжигая чёрную полосу и засасывая людей в свою изглоданную тысячелетиями раковину. На какое-то мгновение Муглук даже смогла вообразить её на горизонте — громадная, серая масса с совсем уже ненужными рожками и гигантской закрученной раковиной — а потом уже кричала, так, что волосы взмокли, так, что в загоне куры закудахтали и индюк забухчал, а взрослые бросили свои пререкания и побежали к ней, чтобы унести домой и дать, после всех укутываний и «ну что, что с тобой случилось?» пахнущий глиной отвар, после которого она просто провалилась в какую-то черноту, где осталось только две мысли: что она спит, и что даже во сне отчаянно сучит ногами, в надежде убежать от всесильной, неутомимой, но всё-таки такой медлительной Вечной Улитки,
улитки, улитки, улитки,
(успокоилась?)
Кто-то смотрит сверху, чёрные волосы до плеч — Вилгун? Он самый. Стоит и заглядывает в лицо. Точь-в-точь такой, каким последний раз видела, только небо было другое. Впрочем, куда ему меняться — пара месяцев прошло. Но с другой стороны, его ведь убили…
Вилгун хихикает и суёт в её нос какую-то зелёную губку. Губка пахнет глиной и Муглук не может понять, откуда этот весельчак знает про детство и улиток. Хочет спросить, но губы не слушаются, а Вилгун вместо ответа булькает и превращается в бледного волосатого уньрка.
Очнулась она уже в «бочке». Из крохотных окошечек, похожих на чьи-то побелевшие от ярости глаза, падал пыльный свет, и повсюду — на потолке, возле стен и даже где-то в глубине — проступали серые уньркские тени. Сама Муглук сидела на огромном трухлявом пне, избитая, но не связанная, а за её спиной ехидно фосфорицировали в темноте три уродливых коряги, причем Муглук почему-то знала, что это не просто коряги, не-е-ет, например, вон та, левая — Сусаррка-Ккоккр, Хозяин Неба и Воздуха.
В углах зашевелилось, захлюпало, и три тени выступили вперёд. Сейчас, вблизи, она смогла рассмотреть их получше — но всё равно запомнились только пальцы-щупальца, длинные, красные, похожие на ивовые корешки, которые прорастают под воду и торчат на дне среди ажурных джунглей водорослей, и ещё то, что такие пальцы были на руках и ногах, абсолютно одинаковые, как у обезьяны. Других ног они, видимо, не знали, истрёпанные сапоги сочли какими-нибудь роговыми отростками, за что и поплатились — там, дома, нож и плётку за голенищем носят почти все…
(улитка улитка под шеей улитка)
Раньше Муглук их почти не боялась, хотя порой и дёргалась от отвращения, проплывая мимо и успевая заметить (она дальнозоркая, как и все степняки) в этих серых шарах саму себя — крохотную чёрную чёрточку в дымчатой глубине. Но однажды, когда ударил шквальный дождь, в окрестных лесах заголосили лягушки и пришлось прибиться к какому-то бревну, случилось… да, случилось то, что Муглук даже не рискнула запомнить. Она так и сидела, сгорбившись, укутанная во всё, что у неё осталось, а дождь дубасил её спину и терзал, растекаясь кровавыми струйками, недоеденного лахтака. А сзади, за спиной и дождём, кто-то шлёпал, подбирался, квакали чьи-то губы и фыркали чьи-то треугольные ноздри, глотая вкусный запах аппетитной смуглолицей девушки, так, что удержаться невозможно — и она вскакивает, кричит, визжит, орёт, дождь бьёт в лицо, а она стоит в полный рост и размахивает верным веслом, разрубившим не одну тростниковую стену, а ветер дерёт платье и от макушки к пяткам щекочут мокрые струи…
(Выставила рожки? Наверное… )
(сейчас поползёт)
Они так и не подошли тогда — только мигнули в паутине дождя бледные тени и зашлёпали под цепкими ногами мокрые ветки — но для Муглук всё более чем ясно, можете не сомневаться. Она знает уньрков насквозь, вплоть до их дохлой и склизкой, как рыбий хребет, душонки, и они её знают так же, даже если никогда не видели.
Но всё равно она предпочитает не высовываться, когда проплывает мимо. Ума у уньрков не больше, чем у водомерки, так что пускай считают бревном.
(двигается, шевелится… дрянь… сползти немножко, вот так, вжать, чтобы вылезти боялась… )
Почему-то вспомнился день в гостях у Манкума… нет, не Манкума, как-то по-другому его звали, а как, уже толком и не вспомнишь, каким родственником приходится, тоже уже не вспомнишь, а ведь ездили к нему, наверное, частенько. Смысл в том, что младший Нигвит тогда болел (или ещё не родился), поэтому она оказалась на околице почти одна — взрослые стояли далеко и, кажется, о чём-то ссорились. Небо хмурилось, ветер словно умер, где-то далеко загудела корова и Муглук подумалось, что если так уныло замычали коровы (раскричались коровы… завыли коровы?), то, наверное, сейчас и будет что-нибудь неотвратимое, что бывает только после таких вот будничных примет — вроде явления гигантской, до неба улитки-убийцы, которая просто покажется в сизых тучах на горизонте и будет ползти, ползти и ползти, выжигая чёрную полосу и засасывая людей в свою изглоданную тысячелетиями раковину. На какое-то мгновение Муглук даже смогла вообразить её на горизонте — громадная, серая масса с совсем уже ненужными рожками и гигантской закрученной раковиной — а потом уже кричала, так, что волосы взмокли, так, что в загоне куры закудахтали и индюк забухчал, а взрослые бросили свои пререкания и побежали к ней, чтобы унести домой и дать, после всех укутываний и «ну что, что с тобой случилось?» пахнущий глиной отвар, после которого она просто провалилась в какую-то черноту, где осталось только две мысли: что она спит, и что даже во сне отчаянно сучит ногами, в надежде убежать от всесильной, неутомимой, но всё-таки такой медлительной Вечной Улитки,
улитки, улитки, улитки,
(успокоилась?)
Кто-то смотрит сверху, чёрные волосы до плеч — Вилгун? Он самый. Стоит и заглядывает в лицо. Точь-в-точь такой, каким последний раз видела, только небо было другое. Впрочем, куда ему меняться — пара месяцев прошло. Но с другой стороны, его ведь убили…
Вилгун хихикает и суёт в её нос какую-то зелёную губку. Губка пахнет глиной и Муглук не может понять, откуда этот весельчак знает про детство и улиток. Хочет спросить, но губы не слушаются, а Вилгун вместо ответа булькает и превращается в бледного волосатого уньрка.
Очнулась она уже в «бочке». Из крохотных окошечек, похожих на чьи-то побелевшие от ярости глаза, падал пыльный свет, и повсюду — на потолке, возле стен и даже где-то в глубине — проступали серые уньркские тени. Сама Муглук сидела на огромном трухлявом пне, избитая, но не связанная, а за её спиной ехидно фосфорицировали в темноте три уродливых коряги, причем Муглук почему-то знала, что это не просто коряги, не-е-ет, например, вон та, левая — Сусаррка-Ккоккр, Хозяин Неба и Воздуха.
В углах зашевелилось, захлюпало, и три тени выступили вперёд. Сейчас, вблизи, она смогла рассмотреть их получше — но всё равно запомнились только пальцы-щупальца, длинные, красные, похожие на ивовые корешки, которые прорастают под воду и торчат на дне среди ажурных джунглей водорослей, и ещё то, что такие пальцы были на руках и ногах, абсолютно одинаковые, как у обезьяны. Других ног они, видимо, не знали, истрёпанные сапоги сочли какими-нибудь роговыми отростками, за что и поплатились — там, дома, нож и плётку за голенищем носят почти все…
Страница 44 из 93
