Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8157
Он разрубает одну белянку, вторую, разрезает надвое гиганта возле двери, уже внутри, в зале, взмывает под потолок и, сверкнув, словно крошечное локальное солнце, раскалывается на шесть секторов, которые дружно выстреливают каждая в свой прожектор. Шесть огней гаснут одновременно, и тьма падает, словно занавес.
— … Диска нет, — сообщает тот, что говорил по мобильнику, — он разбил его. Нет больше диска.
Председатель клуба (он тоже здесь) смотрит с таким видом, словно этот диск был его непутёвым сыном, вновь арестованным за хулиганство.
Ванабе стоит в том же самом коридорчике, закутанный в плащ, который снова стал куском ткани. Ему очень холодно. Из зала не слышно ни музыки, ни диалогов, только голоса о чём-то переговариваются. Он пытается разглядеть, осталась ли на стенах кровь, но ни экран, ни лампы, ни прожектора больше не горят, а свет из коридорчика обрывается на пороге.
В голове звенит и хочется одиночества. Рядом, почти напротив двери, что ведёт в проекторную, он видит ещё одну дверь, открывает её и обнаруживает там лестницу на второй этаж. С первого раза находит выключатель и заполняет её сизым люминисцентом.
— Куда он?— спрашивает человек из студии.
— В туалет, — в голосе председателя проступает неожиданное сочувствие, — пускай умоется, отойдёт. Не сбежит, не бойтесь, там нет другого выхода.
Человек из студии кивает и снова ищет чей-то номер в мобильнике.
Второй этаж состоял из коридорчика и трёх дверей. Тишина абсолютная. Ванабе изучил двери обоих туалетов, а потом дёрнул за ручку третью.
Он очутился в комнате, просторной, довольно пустой, освещённой чуть поярче, чем лестница. Возле одной из стен лежали чёрные железные балки и такая же квадратная рама. Наверное, были и окна…
А потом он увидел Котори.
Она стояла, улыбалась и это была настоящая Котори, даже улыбка живая, робкая, словно цветок, который распустился не вовремя.
— Спасибо, — сказала она и протянула ему руки.
Ванабе шагнул вперёд, обнял её и зажмурился — из-за спины Котори брызнули огромные солнечные крылья.
Приснилось
Приснилось, что поехал в Москву проведать Сламбера и уже там узнал, что Сламбер поехал в Самару проведать меня.
Исповедник
Ликорши по прозванию Исповедник был, наверное, единственным в мире алашном на вольных хлебах. Уроженец торетской окраины, он учился в столице, был рекомендован на особые курсы, которые вёл легендарный Оперс Ламеб, а пост получил во время Горной Войны и по чистой случайности. Назначенный алашном только что взятого Камута, он отбыл туда ранней весной и спустя четыре месяца оказался в плену вместе с остатками окружённой там армии. В список офицеров его, разумеется, не внесли, выкупа, стало быть, не полагалось и через два года, когда мир был, наконец, подписан, ненужного Ликорши просто вывели на границу и отпустили, разрешив идти на все четыре стороны и посетовав на запрет продавать духовников в рабство. Ламеб к тому времени умер, Камута отошла к прежним хозяевам, в чужом алашне там более не нуждалась, и Ликорши оказался не у дел.
Нужно было идти в столицу и просить новое назначение, но Ликорши слишком хорошо понимал, что его там ждёт. Лишние алашны не требовались, слишком уж хлебная должность, и лучшее, на что он мог рассчитывать — это понижение в чине и пожизненная должность в каком-нибудь столичном храмике. Поэтому он подумал-подумал — и отправился на север, где было много густых лесов, немало глухих деревень и всего-навсего один алашн в Такомпе, слишком старый, чтобы покидать пределы города.
И Ликорши пришёл ему на помощь: как оказалась, в крошечных деревеньках накопилось великое множество ритуалов и служб, выполнять которые разрешалось только алашну, без каких-либо Замен и Формальных Присутствий. Вот он и трудился, забираясь на такие страницы Служебника, про которые учитель Ламеб даже и не рассказывал, а по завершению принимал подарки, подношения, благодарности… и мечтал (по ночам, втихую и украдкой) купить небольшую лошадку и путешествовать верхом. Мечта, увы, оставалась мечтой — лошади тогда были дороги.
Однажды вечером он обедал в крошечной полутёмной харчевне и заодно изучал карту Северных Мест, размышляя, какой из дорог он быстрее доберётся до побережья, при условии, что по реке сплавляют лес, а попутных подвод будет мало. Резной церемониальный посох лежал у него на коленях, а холщевый мешок, набитый по случаю недавнего праздника свежей картошкой, выглядывал из-под скамьи. Свечка догорела; Ликорши хмыкнул, потрогал ещё тёплый оловянный подсвечник, уже поднял голову, чтобы позвать хозяина, и вдруг увидел двух визитёров. Как обычно (это стало уже традицией), они стояли, мяли в руках обязательные чёрные шапки и явно не решались заговорить.
— Спокойствие с вами, почтенные землепашцы, — пробормотал Ликорши, сворачивая карту, — присаживайтесь и излагайте все свои нужды.
— … Диска нет, — сообщает тот, что говорил по мобильнику, — он разбил его. Нет больше диска.
Председатель клуба (он тоже здесь) смотрит с таким видом, словно этот диск был его непутёвым сыном, вновь арестованным за хулиганство.
Ванабе стоит в том же самом коридорчике, закутанный в плащ, который снова стал куском ткани. Ему очень холодно. Из зала не слышно ни музыки, ни диалогов, только голоса о чём-то переговариваются. Он пытается разглядеть, осталась ли на стенах кровь, но ни экран, ни лампы, ни прожектора больше не горят, а свет из коридорчика обрывается на пороге.
В голове звенит и хочется одиночества. Рядом, почти напротив двери, что ведёт в проекторную, он видит ещё одну дверь, открывает её и обнаруживает там лестницу на второй этаж. С первого раза находит выключатель и заполняет её сизым люминисцентом.
— Куда он?— спрашивает человек из студии.
— В туалет, — в голосе председателя проступает неожиданное сочувствие, — пускай умоется, отойдёт. Не сбежит, не бойтесь, там нет другого выхода.
Человек из студии кивает и снова ищет чей-то номер в мобильнике.
Второй этаж состоял из коридорчика и трёх дверей. Тишина абсолютная. Ванабе изучил двери обоих туалетов, а потом дёрнул за ручку третью.
Он очутился в комнате, просторной, довольно пустой, освещённой чуть поярче, чем лестница. Возле одной из стен лежали чёрные железные балки и такая же квадратная рама. Наверное, были и окна…
А потом он увидел Котори.
Она стояла, улыбалась и это была настоящая Котори, даже улыбка живая, робкая, словно цветок, который распустился не вовремя.
— Спасибо, — сказала она и протянула ему руки.
Ванабе шагнул вперёд, обнял её и зажмурился — из-за спины Котори брызнули огромные солнечные крылья.
Приснилось
Приснилось, что поехал в Москву проведать Сламбера и уже там узнал, что Сламбер поехал в Самару проведать меня.
Исповедник
Ликорши по прозванию Исповедник был, наверное, единственным в мире алашном на вольных хлебах. Уроженец торетской окраины, он учился в столице, был рекомендован на особые курсы, которые вёл легендарный Оперс Ламеб, а пост получил во время Горной Войны и по чистой случайности. Назначенный алашном только что взятого Камута, он отбыл туда ранней весной и спустя четыре месяца оказался в плену вместе с остатками окружённой там армии. В список офицеров его, разумеется, не внесли, выкупа, стало быть, не полагалось и через два года, когда мир был, наконец, подписан, ненужного Ликорши просто вывели на границу и отпустили, разрешив идти на все четыре стороны и посетовав на запрет продавать духовников в рабство. Ламеб к тому времени умер, Камута отошла к прежним хозяевам, в чужом алашне там более не нуждалась, и Ликорши оказался не у дел.
Нужно было идти в столицу и просить новое назначение, но Ликорши слишком хорошо понимал, что его там ждёт. Лишние алашны не требовались, слишком уж хлебная должность, и лучшее, на что он мог рассчитывать — это понижение в чине и пожизненная должность в каком-нибудь столичном храмике. Поэтому он подумал-подумал — и отправился на север, где было много густых лесов, немало глухих деревень и всего-навсего один алашн в Такомпе, слишком старый, чтобы покидать пределы города.
И Ликорши пришёл ему на помощь: как оказалась, в крошечных деревеньках накопилось великое множество ритуалов и служб, выполнять которые разрешалось только алашну, без каких-либо Замен и Формальных Присутствий. Вот он и трудился, забираясь на такие страницы Служебника, про которые учитель Ламеб даже и не рассказывал, а по завершению принимал подарки, подношения, благодарности… и мечтал (по ночам, втихую и украдкой) купить небольшую лошадку и путешествовать верхом. Мечта, увы, оставалась мечтой — лошади тогда были дороги.
Однажды вечером он обедал в крошечной полутёмной харчевне и заодно изучал карту Северных Мест, размышляя, какой из дорог он быстрее доберётся до побережья, при условии, что по реке сплавляют лес, а попутных подвод будет мало. Резной церемониальный посох лежал у него на коленях, а холщевый мешок, набитый по случаю недавнего праздника свежей картошкой, выглядывал из-под скамьи. Свечка догорела; Ликорши хмыкнул, потрогал ещё тёплый оловянный подсвечник, уже поднял голову, чтобы позвать хозяина, и вдруг увидел двух визитёров. Как обычно (это стало уже традицией), они стояли, мяли в руках обязательные чёрные шапки и явно не решались заговорить.
— Спокойствие с вами, почтенные землепашцы, — пробормотал Ликорши, сворачивая карту, — присаживайтесь и излагайте все свои нужды.
Страница 51 из 93
