Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18895
Позже, когда девочка подросла, Бо престал навещать ее, (а может быть она стала слишком взрослой, чтобы верить в тот мир, в котором жил Бо), но где-то, в подсознании, в обрывках давно забытого детства, осталась уверенность, что, однажды, откроется дверь, и не спеша, войдет усталый доктор, и достанет свой ржавый скальпель. И скажет — Привет детка, я пришел тебе помочь. Доктор, который вылечит ее душу и сердце.
Похоже, эта уверенность ее не обманула. Забытое, изъеденное молью, пропахшее нафталином прошлое, наконец, догнало настоящее в бесконечной гонке жизни. Доктор Бо вернулся. Фрагменты китайской головоломки сложились в картину, написанную в багровых оттенках. Аплодисменты — ваш выход доктор! Серое и желтое, черное и красное…
Старый развратник вернулся, чтобы пощекотать ей нервы скальпелем.
(А вот и я, ребята… )
Мама обхватила дочь обеими руками, слепым материнским инстинктом, пытаясь защитить от того, что не имело места в реальном мире, но целиком властвовало в ее снах, в ее мыслях, властвовало в своем размытом мире, в мире полуночи…
Покачивая, убаюкивая ребенка, она думала о тех годах, которые прошли между последней встречей с Бо, и сегодняшним кошмаром. Пустая и абсолютно бесполезная прослойка между двумя снами. Затаившиеся годы расслабленного ожидания момента истины. Засыпая, она думала только об одном — почему? Этот вопрос беспокоил ее все больше. И это было последней мыслью, которая постепенно растворилась в сладкой полудреме небытия, в сумраке наступающего кошмара…
Серое и желтое…
Длинный, узкий коридор, заполненный неровным, желтоватым цветом. На полу линолеум в серую и желтую клетку. На линолеуме две неровных затертых полосы, две линии жизни, ведущих в никуда — километры, пройденные колесами инвалидного кресла. Двери со стеклами, неряшливо замазанными белой краской. Плакат на стене крупными буквами — «Мойте руки перед едой», и ниже мелким шрифтом, что-то про инфекционные заболевания. Резкий запах фурацилина и хлорки. На потолке уродливые стеклянные шары на проводах, заменяющие люстры. Некоторые из них светили — тускло, сквозь вековую пыль. Она шла вперед не останавливаясь (она шла на… бал) И еще она чувствовала, какую-то тревогу. Что-то было не так.
(Любимая, подожди меня, я уже догоняю… )
Сзади было что-то… нехорошее. И это что-то догоняло ее, не спеша, словно зная, что рано или поздно догонит, ну а там детка, извини! Она шла по коридору, запахнув ночную пижаму, шлепая домашними тапочками, рассеянно изучая таблички, прикрепленные на дверях, не обращая внимания на то, что двухзначные цифры на жестяных номерках под табличками, давно уже сменились трехзначными. Некоторые двери были открыты, за ними в темноте, в стеклянных шкафах, тревожно поблескивали никелированные инструменты и пузатые бутылочки с лекарствами. Она шла мимо, не обращая внимания на то, что скрывала темнота в этих открытых кабинетах. Ей было плохо, ей нужен был доктор, который бы помог. Она шла вперед без остановки. Серые квадраты линолеума, чередуясь грязно-желтыми, важно проплывали у нее под ногами. Невысохшие разводы на полу — кто-то недавно провел неряшливую, влажную уборку — неаккуратно, небрежно поелозил потрескавшийся линолеум, старой видавшей виды шваброй с наброшенной грязной тряпкой. Гигиена — старое, казенное слово из детства. Не чистота, не стерильность — нет, именно гигиена. Она часто вспоминала про гигиену. Отец строго наказывал маленькую девочку за грязь. Он всегда, почти каждый день проверял, чтобы у нее были чистые руки, волосы, и не пахло под мышками и там…
— Ко всем маленьким грязнулям приходит Бо! — поучал отец, его взгляд становился отрешенным, а руки тянулись к ремню. Теперь она выросла, и детские привычки остались в прошлом — там в серо-желтом детстве. Там же упокоилась гигиена, и тяжелая пряжка отцовского ремня, вместе с отцом (несчастный случай — каждый раз говорила бабушка, когда заходил разговор про родителей).
Она шла уже довольно долго (а гости ждут девочка… ), ноги стали уставать. Следы на линолеуме становились все четче и глубже. Далеко впереди, она увидела какой-то предмет. По мере того, как она подходила все ближе и ближе, контуры предмета становились все четче, а свет ярче. Подойдя ближе, она остановилась как вкопанная — полосы на линолеуме, оборвались инвалидным креслом. Старым, на двух огромных колесах. Не обычное, современное — с удобными подушками и регулировкой высоты и положения спинки, нет — допотопное, громадное, с потемневшей от времени обивкой из дерматина, с потускневшими стальными спицами, оно, казалось все эти годы ждало ее, чтобы усадить ее в свое чрево, всосать ее плоть, и целую вечность возить обтянутый пожелтевшей кожей скелет по унылым коридорам больницы.
— Ну подойди же — словно умоляло кресло — присядь, тебе будет очень удобно, я обещаю…
На подлокотниках и подножках она заметила узкие кожаные ремешки (очень удобно крошка… ) для рук и ног.
Похоже, эта уверенность ее не обманула. Забытое, изъеденное молью, пропахшее нафталином прошлое, наконец, догнало настоящее в бесконечной гонке жизни. Доктор Бо вернулся. Фрагменты китайской головоломки сложились в картину, написанную в багровых оттенках. Аплодисменты — ваш выход доктор! Серое и желтое, черное и красное…
Старый развратник вернулся, чтобы пощекотать ей нервы скальпелем.
(А вот и я, ребята… )
Мама обхватила дочь обеими руками, слепым материнским инстинктом, пытаясь защитить от того, что не имело места в реальном мире, но целиком властвовало в ее снах, в ее мыслях, властвовало в своем размытом мире, в мире полуночи…
Покачивая, убаюкивая ребенка, она думала о тех годах, которые прошли между последней встречей с Бо, и сегодняшним кошмаром. Пустая и абсолютно бесполезная прослойка между двумя снами. Затаившиеся годы расслабленного ожидания момента истины. Засыпая, она думала только об одном — почему? Этот вопрос беспокоил ее все больше. И это было последней мыслью, которая постепенно растворилась в сладкой полудреме небытия, в сумраке наступающего кошмара…
Серое и желтое…
Длинный, узкий коридор, заполненный неровным, желтоватым цветом. На полу линолеум в серую и желтую клетку. На линолеуме две неровных затертых полосы, две линии жизни, ведущих в никуда — километры, пройденные колесами инвалидного кресла. Двери со стеклами, неряшливо замазанными белой краской. Плакат на стене крупными буквами — «Мойте руки перед едой», и ниже мелким шрифтом, что-то про инфекционные заболевания. Резкий запах фурацилина и хлорки. На потолке уродливые стеклянные шары на проводах, заменяющие люстры. Некоторые из них светили — тускло, сквозь вековую пыль. Она шла вперед не останавливаясь (она шла на… бал) И еще она чувствовала, какую-то тревогу. Что-то было не так.
(Любимая, подожди меня, я уже догоняю… )
Сзади было что-то… нехорошее. И это что-то догоняло ее, не спеша, словно зная, что рано или поздно догонит, ну а там детка, извини! Она шла по коридору, запахнув ночную пижаму, шлепая домашними тапочками, рассеянно изучая таблички, прикрепленные на дверях, не обращая внимания на то, что двухзначные цифры на жестяных номерках под табличками, давно уже сменились трехзначными. Некоторые двери были открыты, за ними в темноте, в стеклянных шкафах, тревожно поблескивали никелированные инструменты и пузатые бутылочки с лекарствами. Она шла мимо, не обращая внимания на то, что скрывала темнота в этих открытых кабинетах. Ей было плохо, ей нужен был доктор, который бы помог. Она шла вперед без остановки. Серые квадраты линолеума, чередуясь грязно-желтыми, важно проплывали у нее под ногами. Невысохшие разводы на полу — кто-то недавно провел неряшливую, влажную уборку — неаккуратно, небрежно поелозил потрескавшийся линолеум, старой видавшей виды шваброй с наброшенной грязной тряпкой. Гигиена — старое, казенное слово из детства. Не чистота, не стерильность — нет, именно гигиена. Она часто вспоминала про гигиену. Отец строго наказывал маленькую девочку за грязь. Он всегда, почти каждый день проверял, чтобы у нее были чистые руки, волосы, и не пахло под мышками и там…
— Ко всем маленьким грязнулям приходит Бо! — поучал отец, его взгляд становился отрешенным, а руки тянулись к ремню. Теперь она выросла, и детские привычки остались в прошлом — там в серо-желтом детстве. Там же упокоилась гигиена, и тяжелая пряжка отцовского ремня, вместе с отцом (несчастный случай — каждый раз говорила бабушка, когда заходил разговор про родителей).
Она шла уже довольно долго (а гости ждут девочка… ), ноги стали уставать. Следы на линолеуме становились все четче и глубже. Далеко впереди, она увидела какой-то предмет. По мере того, как она подходила все ближе и ближе, контуры предмета становились все четче, а свет ярче. Подойдя ближе, она остановилась как вкопанная — полосы на линолеуме, оборвались инвалидным креслом. Старым, на двух огромных колесах. Не обычное, современное — с удобными подушками и регулировкой высоты и положения спинки, нет — допотопное, громадное, с потемневшей от времени обивкой из дерматина, с потускневшими стальными спицами, оно, казалось все эти годы ждало ее, чтобы усадить ее в свое чрево, всосать ее плоть, и целую вечность возить обтянутый пожелтевшей кожей скелет по унылым коридорам больницы.
— Ну подойди же — словно умоляло кресло — присядь, тебе будет очень удобно, я обещаю…
На подлокотниках и подножках она заметила узкие кожаные ремешки (очень удобно крошка… ) для рук и ног.
Страница 24 из 87
