Если бы этот городок был живым существом, то теперь непременно бы задохнулся в клубах пыли, что поднимаются, едва по дороге промчится вереница грузовиков. Городок со всех сторон облеплен убогими домишками, стоящими друг от друга на почтительном расстоянии, будто хозяева не хотят, чтобы другие топтали землю у их порога.
Добавить в моё избранное
267 мин, 9 сек 19317
— Разве ты не получал мое последнее письмо?
— Получал. Но мне бы хотелось поговорить по душам, никак десять лет прошло в эпистолярном романе.
— Не слишком ли много о себе думаешь? — в ее голосе Теодор уловил знакомые ему нотки иронии и понял, что она вовсе не изменилась. Она лишь только сильно утомлена.
Теодор так и не ответил. Он глядел на нее с искренней широкой улыбкой и понимал, как это нервирует ее. Она наверняка что-то вновь спросила у него, но в этот момент грянула оркестровая музыка из другого конца зала, ударив в здоровую перепонку Теодора, и заглушила все остальные звуки. В такие моменты он понимал, как паршиво быть глухим на одно ухо. На импровизированной сцене что-то происходило, но Теодор со своего положения ничего не видел. Все начали хлопать, и он решил присоединиться, не совсем понимая, чему же он аплодирует. Он поглядел на Мадлен. На ее лице появилась улыбка, которой он так ждал, и эта улыбка была самой что ни на есть искренней. Вот Мадлен склонилась к своей недавней собеседнице, которая стала что-то яростно нашептывать ей на ухо. Она перевела взгляд в противоположный конец зала, и застыла на месте, прекратив хлопать. С ее лица исчезла улыбка, и в глазах Теодор прочитал замешательство и страх. Он проследил ее взгляд. Она смотрела на Ханса Эйзера.
Как и предрекал Доксон, наутро газеты пестрили самыми разнообразными заголовками, среди которых встречались и связанные с приездом Теодора. Некоторые журналисты так и оставались сидеть рядом с баром, когда Теодор одним из последних вышел на улицу. Снаружи было значительно прохладней, и он не удержался от того, чтобы не присесть на скамью, поставленную у самого входа в кинотеатр, и не насладиться ночной прохладой. Ни Мадлен, ни Ханса после окончания праздника он так и не нашел, и был крайне удивлен, что машина последнего до сих пор стоит там же, где он ее оставил. Конечно, Ханс ни за что бы не оставил брата. Но и Теодор не стал бы уезжать домой без него, а потому решил проблему очень просто: немного проветрившись и даже побеседовав с одним из сонных репортеров, осмелившимся подсесть к нему, Теодор решил добираться пешком. Через сотню метров его нагнала Барбара, и всю долгую дорогу они преодолели молча.
Утро не встречало Теодора похмельем, как большинство других членов сообщества. Но и хорошими новостями оно тоже не радовало. Теодор с трудом вспомнил, где же находится кухня, но так до нее и не добрался: Барбара облегчила ему задачу, принеся стакан апельсинового сока и яичницу в гостиную. Все эти десять лет дом не оставался необитаем, Ханс после смерти отца передал его на содержания прислуге — пожилой чете, которая работала здесь еще когда Теодор только появился. Все книги, мелкие побрякушки, которые привозил Теодор после каждого своего путешествия, огромное количество фотографий в рамках, которые он не мог терпеть — все это в первозданном виде лежало на своих местах и десять лет никуда не переставлялось. Теодор готов был весь день обходить этот дом, вспоминая, что же его окружало, когда он здесь жил, но этому желанию так и не суждено было сбыться.
Как бы внезапно не появлялся на пороге Стоун, Теодор никогда не был удивлен. Он давно привык к мысли, что его компаньон может заявиться поздней ночью по срочному делу, и встречал его как ни в чем ни бывало. Без лишних предисловий Стоун предложил проехаться с ним до прибережного отеля, рядом с которым уже лет семь работала сувенирная лавка, и Теодор понял, что это не будет простая поездка. Он тут же предложил Барбаре составить ему компанию, на что получил ответ, что она даже и не собиралась дожидаться его разрешения.
У берега всегда было прохладней, чем в изъезженном машинами городе, но соленый воздух всегда был тяжелей для Теодора, чем любой другой. Сувенирная лавка была облеплена со всех сторон людьми, как было вечером с баром, и появление Теодора рядом привлекло колоссальное внимание. Стоун не желал ничего объяснять и стоял, сложив руки на груди и ожидая от него каких-то действий. Скорчив недовольную гримасу, Теодор протолкнулся к прилавку и тут же застыл на месте. Увиденное отняло у него дар речи, чего не могло произойти, даже если бы на его глаза попался труп. Торговец спокойно распродавал свои товары, не обращая ни малейшего внимания на него, а покупатели что-то долдонили Теодору под ухо. Слева стояла абсолютная тишина, а здоровое ухо совсем не различало слов. К двери лавки был привешен уже знакомый Теодору продолговатый череп с мелкими острыми зубами. Пустые глазницы уныло взирали на потрясенного Лоуэлла, а лобная кость светила глубокой трещиной. Весьма опасный трофей, который, как был уверен сам Теодор, он оставил в горах Сьерра-Невады. Теодор обернулся и встретил скептичный взгляд Стоуна. Вендиго не желал оставлять его даже здесь, в Сиэтле.
— Тео, ты что, заснул?
Призрачный голос постепенно обретал материальную оболочку, вырывая Лоуэлла из омута его воспоминаний. Он неохотно открыл глаза и увидел перед собой улыбающегося Стоуна.
— Получал. Но мне бы хотелось поговорить по душам, никак десять лет прошло в эпистолярном романе.
— Не слишком ли много о себе думаешь? — в ее голосе Теодор уловил знакомые ему нотки иронии и понял, что она вовсе не изменилась. Она лишь только сильно утомлена.
Теодор так и не ответил. Он глядел на нее с искренней широкой улыбкой и понимал, как это нервирует ее. Она наверняка что-то вновь спросила у него, но в этот момент грянула оркестровая музыка из другого конца зала, ударив в здоровую перепонку Теодора, и заглушила все остальные звуки. В такие моменты он понимал, как паршиво быть глухим на одно ухо. На импровизированной сцене что-то происходило, но Теодор со своего положения ничего не видел. Все начали хлопать, и он решил присоединиться, не совсем понимая, чему же он аплодирует. Он поглядел на Мадлен. На ее лице появилась улыбка, которой он так ждал, и эта улыбка была самой что ни на есть искренней. Вот Мадлен склонилась к своей недавней собеседнице, которая стала что-то яростно нашептывать ей на ухо. Она перевела взгляд в противоположный конец зала, и застыла на месте, прекратив хлопать. С ее лица исчезла улыбка, и в глазах Теодор прочитал замешательство и страх. Он проследил ее взгляд. Она смотрела на Ханса Эйзера.
Как и предрекал Доксон, наутро газеты пестрили самыми разнообразными заголовками, среди которых встречались и связанные с приездом Теодора. Некоторые журналисты так и оставались сидеть рядом с баром, когда Теодор одним из последних вышел на улицу. Снаружи было значительно прохладней, и он не удержался от того, чтобы не присесть на скамью, поставленную у самого входа в кинотеатр, и не насладиться ночной прохладой. Ни Мадлен, ни Ханса после окончания праздника он так и не нашел, и был крайне удивлен, что машина последнего до сих пор стоит там же, где он ее оставил. Конечно, Ханс ни за что бы не оставил брата. Но и Теодор не стал бы уезжать домой без него, а потому решил проблему очень просто: немного проветрившись и даже побеседовав с одним из сонных репортеров, осмелившимся подсесть к нему, Теодор решил добираться пешком. Через сотню метров его нагнала Барбара, и всю долгую дорогу они преодолели молча.
Утро не встречало Теодора похмельем, как большинство других членов сообщества. Но и хорошими новостями оно тоже не радовало. Теодор с трудом вспомнил, где же находится кухня, но так до нее и не добрался: Барбара облегчила ему задачу, принеся стакан апельсинового сока и яичницу в гостиную. Все эти десять лет дом не оставался необитаем, Ханс после смерти отца передал его на содержания прислуге — пожилой чете, которая работала здесь еще когда Теодор только появился. Все книги, мелкие побрякушки, которые привозил Теодор после каждого своего путешествия, огромное количество фотографий в рамках, которые он не мог терпеть — все это в первозданном виде лежало на своих местах и десять лет никуда не переставлялось. Теодор готов был весь день обходить этот дом, вспоминая, что же его окружало, когда он здесь жил, но этому желанию так и не суждено было сбыться.
Как бы внезапно не появлялся на пороге Стоун, Теодор никогда не был удивлен. Он давно привык к мысли, что его компаньон может заявиться поздней ночью по срочному делу, и встречал его как ни в чем ни бывало. Без лишних предисловий Стоун предложил проехаться с ним до прибережного отеля, рядом с которым уже лет семь работала сувенирная лавка, и Теодор понял, что это не будет простая поездка. Он тут же предложил Барбаре составить ему компанию, на что получил ответ, что она даже и не собиралась дожидаться его разрешения.
У берега всегда было прохладней, чем в изъезженном машинами городе, но соленый воздух всегда был тяжелей для Теодора, чем любой другой. Сувенирная лавка была облеплена со всех сторон людьми, как было вечером с баром, и появление Теодора рядом привлекло колоссальное внимание. Стоун не желал ничего объяснять и стоял, сложив руки на груди и ожидая от него каких-то действий. Скорчив недовольную гримасу, Теодор протолкнулся к прилавку и тут же застыл на месте. Увиденное отняло у него дар речи, чего не могло произойти, даже если бы на его глаза попался труп. Торговец спокойно распродавал свои товары, не обращая ни малейшего внимания на него, а покупатели что-то долдонили Теодору под ухо. Слева стояла абсолютная тишина, а здоровое ухо совсем не различало слов. К двери лавки был привешен уже знакомый Теодору продолговатый череп с мелкими острыми зубами. Пустые глазницы уныло взирали на потрясенного Лоуэлла, а лобная кость светила глубокой трещиной. Весьма опасный трофей, который, как был уверен сам Теодор, он оставил в горах Сьерра-Невады. Теодор обернулся и встретил скептичный взгляд Стоуна. Вендиго не желал оставлять его даже здесь, в Сиэтле.
— Тео, ты что, заснул?
Призрачный голос постепенно обретал материальную оболочку, вырывая Лоуэлла из омута его воспоминаний. Он неохотно открыл глаза и увидел перед собой улыбающегося Стоуна.
Страница 55 из 71
