Джим Харрисон, двухметровый рыжеволосый гигант, не любил глупых шуток, да, по правде сказать, и умных тоже. Все жители городка, в котором мы с женой недавно обосновались, обходили Джима стороной, а приезжие, которые изредка навещали это Богом забытое место, едва завидев его массивную фигуру, брали ноги в руки и, дабы не рисковать, убирались восвояси. А увидеть его можно было часто: не обремененный заботами о хлебе насущном, он только тем и занимался, что бесцельно слонялся по улицам…
Добавить в моё избранное
227 мин, 53 сек 10523
Вот и сейчас, чудом избавившись от смерти, помолодев и получив неожиданный, хоть и достаточно призрачный, шанс, он как-то неуклюже, если не сказать бездарно, попытался использовать его — и, как результат, вновь оказался у края пропасти, хотя и с другой ее стороны.
— Где тебя черти носили? — встретила на пороге дома маленького Лу его разгневанная мать, утяжеляя свои вопросы смачными тумаками. — Кто разрешил тебе брать машину?
«Хорошо еше, что она не заметила пропажи карабина,» — пронеслось в маленькой, но хитрой головке Лу Хиггинса.
— Мама, не бей меня, — жалобно запричитал он, — я ездил, чтобы купить открытки.
— Какие еще открытки? — возмутилась женщина. — Полковнику никто не пишет.
В душе маленького Лу Хиггинса что-то шевельнулось. Он поднял заплаканное лицо и как-то странно посмотрел на мать.
— Мама, а откуда беруются дети?
— Ишь ты какой любознательный! В кукурузе их находят! Исчезни с глаз моих долой!
— И меня тоже нашли в кукурузе?
— А где же еще?!
Слезы вперемешку с сомнением заблестели на наивном детском лице. Чтобы никто больше не увидел этих слез, Лу Хиггинс низко опустил голову и быстро побежал в сторону небольшого кукурузного поля, начинавшегося сразу же за пределами ранчо Хиггинсов. Жесткие листья больно хлестали его по щекам, но он совершенно не чувствовал боли и бежал, бежал до тех пор, пока последние силы не покинули его. Тогда в изнеможении Лу Хиггинс рухнул на землю, закрыл лицо руками и, издав свой первый (или последний?) крик, превратился в то, из чего он и пришел в этот грязный и жестокий мир, — маленький кукурузный початок.
ЯЩИК ПАНДОРЫ
И будет день, и будет ад…
И души, как дрова, сгорят…
Самое страшное, что могло когда-либо случиться с вами, уже случилось. Вы взяли в руки эти пропитанные кровью сотен тысяч грешников страницы, которые я записал под диктовку Того, чье имя не принято произносить вслух в приличных домах. За каждой буквой, каждым словом этого неясного послания Миру незримо присутствует Его зловещая тень. Если же вы вглядитесь повнимательнее в межстрочные интервалы, то даже при самом скудном воображении наверняка увидите отдаленные отсветы костров инквизиции, услышите крики невинно убиенных, почувствуете присутствие за вашей спиной забытых и мечущихся в ненастье потустороннего знакомых и незнакомых человеческих душ.
Если в вас есть хоть частица мужества, если вы в состоянии владеть собой — сделайте усилие и отведите в сторону взгляд от этих источающих смрад и зловоние пожелтевших страниц. Если же в вас преобладает гордыня, если вы ищите легких способов получения удовольствий, — это повествование именно для вас. Именно на таких слабовольных, ничтожных и падких до женщин, денег, игр и наркотиков Он и рассчитывает. Вы идеально впишетесь в его стадо и будете совершать все те же ужасающие вещи, которые совершали до вас ваши предшественники. Менялись люди, умонастроения, эпохи — не менялось лишь то, что лежит и всегда лежало на дне ящика Пандоры, который я, любопытный болван, имел неосторожность открыть, выпустив наружу все зло Мира и став его первой жертвой.
В то утро меня разбудил продолжительный звонок в дверь. Я никого не ждал и потому, несколько удивленный, нехотя поднялся, накинул халат и направился в прихожую. Как любой нормальный человек, я любил только хорошо подготовленные сюрпризы и поэтому, отпирая засов, не ожидал увидеть ничего интересного. Однако, как только дверь распахнулась, и свежее дыхание улицы ворвалось в мое уединенное жилище, я так и застыл на пороге, пораженный необычайностью представшего моему взору зрелища. Передо мной стояла потрясающей красоты женщина. Взгляд ее зеленовато-карих глаз настолько заворожил меня, что я не мог произнести ни слова. Губы ее вытянулись в трубочку, как бы обещая наградить меня божественным поцелуем. Не произнеся ни слова, она протянула мне небольшую коробку, перевязанную черно-белой лентой, повернулась и так же неожиданно, как появилась, растворилась в полупрозрачном утреннем тумане.
Зачарованный, я еще долго стоял на пороге и тщетно пытался воссоздать из оттенков приходящего дня столь же дивный, сколь и эфемерный женский силуэт. Я уже начал было сомневаться в реальности происшедшего и хотел было протереть глаза, как вдруг заметил, что руки мои крепко вцепились в подаренную мне прекрасной незнакомкой посылку. Пройдя в рабочий кабинет, я взял ножницы и не без волнения перерезал черно-белую ленту. Под серой безликой оберткой я обнаружил небольшой деревянный ящик, открыл крышку и…
Только теперь, стоя одной ногой в могиле и попирая святыни другой, я начинаю понимать, что все, что произошло со мной, произошло столь же случайно, сколь и закономерно. Если бы я не плутал по помойкам человеческих душ — а моя работа психологом в этом главным образом и состояла — я бы вряд ли оказался лицом к лицу с самым труднопреодолимым испытанием — искушением вседозволенности.
— Где тебя черти носили? — встретила на пороге дома маленького Лу его разгневанная мать, утяжеляя свои вопросы смачными тумаками. — Кто разрешил тебе брать машину?
«Хорошо еше, что она не заметила пропажи карабина,» — пронеслось в маленькой, но хитрой головке Лу Хиггинса.
— Мама, не бей меня, — жалобно запричитал он, — я ездил, чтобы купить открытки.
— Какие еще открытки? — возмутилась женщина. — Полковнику никто не пишет.
В душе маленького Лу Хиггинса что-то шевельнулось. Он поднял заплаканное лицо и как-то странно посмотрел на мать.
— Мама, а откуда беруются дети?
— Ишь ты какой любознательный! В кукурузе их находят! Исчезни с глаз моих долой!
— И меня тоже нашли в кукурузе?
— А где же еще?!
Слезы вперемешку с сомнением заблестели на наивном детском лице. Чтобы никто больше не увидел этих слез, Лу Хиггинс низко опустил голову и быстро побежал в сторону небольшого кукурузного поля, начинавшегося сразу же за пределами ранчо Хиггинсов. Жесткие листья больно хлестали его по щекам, но он совершенно не чувствовал боли и бежал, бежал до тех пор, пока последние силы не покинули его. Тогда в изнеможении Лу Хиггинс рухнул на землю, закрыл лицо руками и, издав свой первый (или последний?) крик, превратился в то, из чего он и пришел в этот грязный и жестокий мир, — маленький кукурузный початок.
ЯЩИК ПАНДОРЫ
И будет день, и будет ад…
И души, как дрова, сгорят…
Самое страшное, что могло когда-либо случиться с вами, уже случилось. Вы взяли в руки эти пропитанные кровью сотен тысяч грешников страницы, которые я записал под диктовку Того, чье имя не принято произносить вслух в приличных домах. За каждой буквой, каждым словом этого неясного послания Миру незримо присутствует Его зловещая тень. Если же вы вглядитесь повнимательнее в межстрочные интервалы, то даже при самом скудном воображении наверняка увидите отдаленные отсветы костров инквизиции, услышите крики невинно убиенных, почувствуете присутствие за вашей спиной забытых и мечущихся в ненастье потустороннего знакомых и незнакомых человеческих душ.
Если в вас есть хоть частица мужества, если вы в состоянии владеть собой — сделайте усилие и отведите в сторону взгляд от этих источающих смрад и зловоние пожелтевших страниц. Если же в вас преобладает гордыня, если вы ищите легких способов получения удовольствий, — это повествование именно для вас. Именно на таких слабовольных, ничтожных и падких до женщин, денег, игр и наркотиков Он и рассчитывает. Вы идеально впишетесь в его стадо и будете совершать все те же ужасающие вещи, которые совершали до вас ваши предшественники. Менялись люди, умонастроения, эпохи — не менялось лишь то, что лежит и всегда лежало на дне ящика Пандоры, который я, любопытный болван, имел неосторожность открыть, выпустив наружу все зло Мира и став его первой жертвой.
В то утро меня разбудил продолжительный звонок в дверь. Я никого не ждал и потому, несколько удивленный, нехотя поднялся, накинул халат и направился в прихожую. Как любой нормальный человек, я любил только хорошо подготовленные сюрпризы и поэтому, отпирая засов, не ожидал увидеть ничего интересного. Однако, как только дверь распахнулась, и свежее дыхание улицы ворвалось в мое уединенное жилище, я так и застыл на пороге, пораженный необычайностью представшего моему взору зрелища. Передо мной стояла потрясающей красоты женщина. Взгляд ее зеленовато-карих глаз настолько заворожил меня, что я не мог произнести ни слова. Губы ее вытянулись в трубочку, как бы обещая наградить меня божественным поцелуем. Не произнеся ни слова, она протянула мне небольшую коробку, перевязанную черно-белой лентой, повернулась и так же неожиданно, как появилась, растворилась в полупрозрачном утреннем тумане.
Зачарованный, я еще долго стоял на пороге и тщетно пытался воссоздать из оттенков приходящего дня столь же дивный, сколь и эфемерный женский силуэт. Я уже начал было сомневаться в реальности происшедшего и хотел было протереть глаза, как вдруг заметил, что руки мои крепко вцепились в подаренную мне прекрасной незнакомкой посылку. Пройдя в рабочий кабинет, я взял ножницы и не без волнения перерезал черно-белую ленту. Под серой безликой оберткой я обнаружил небольшой деревянный ящик, открыл крышку и…
Только теперь, стоя одной ногой в могиле и попирая святыни другой, я начинаю понимать, что все, что произошло со мной, произошло столь же случайно, сколь и закономерно. Если бы я не плутал по помойкам человеческих душ — а моя работа психологом в этом главным образом и состояла — я бы вряд ли оказался лицом к лицу с самым труднопреодолимым испытанием — искушением вседозволенности.
Страница 31 из 66
