Вступление автора. Давным-давно, еще в прошлой жизни, я открыл для себя Стивена Кинга. Знакомство с ним ошеломило до такой степени, что я всерьез считал его лучшим писателем на планете. Его творчество, несомненно, оказало значительное влияние на мои литературные потуги, что в итоге вылилось в активное участие в различных тематических конкурсах, проводимых разными интернет-сайтами.
Добавить в моё избранное
225 мин, 28 сек 10034
На время мне пришлось слиться с остальными трубами, занять свое место средь них.
Я послушно гудел, пропуская воду, и слышал, как трубы тихонько шепчут, рассказывая о своих несбывшихся мечтах. Их бормотание складывалось в неторопливый говор существа, объединившего все их ополовиненные души в одну. Несчастные, обезличенные беспощадной пилой, соединенные в единую, адскую, замкнутую систему — они пытались найти свое место, вспомнить кто они такие…
Мне было тяжело сохранить свою индивидуальность, не раствориться в этом болоте грез. Каждый раз, когда я был уже почти готов броситься в этот сладкий омут тупого самосозерцания, я вспоминал о том, что создан для другого, вспоминал боль, которая позволила мне остаться самим собой, вспоминал вкус и тепло густой лужицы, которая влила в меня свою силу.
Два десятка лет…
Два десятка маленьких вечностей, два десятка мук для маленького, стареющего отрезка водопроводной трубы.
Несколько раз кисть касалась меня, чтобы в очередной раз покрыть неровным слоем дешевой краски. В этом доме хозяева менялись часто, они уходили куда-то, оставаясь во мне лишь смутными тенями сожаления. Я провожал их тревожным гудением, словно теряя что-то вместе с ними.
Потом появился он — неприятный субъект, с намечающейся лысиной а-ля Брюс Уиллис конца девяностых (во всяком случае, так он думал о самом себе), пивным животиком и скверным характером. Его звали Риччи Стич.
Новый хозяин не понравился мне с первого взгляда — еще тогда, когда пришел в ванную и долго мочился в унитаз, словно специально не попадая, пьяно пошатываясь на месте (эй ребята, похоже мой прицел сбился немного), разбрызгивая мочу по стенам, оставляя омерзительно теплые капли на трубах.
Каждый раз, когда я видел его, мне хотелось кричать, так громко, как только можно. Мои чувства передавались остальным трубам, и тогда весь водопровод (частичкой которого был и я) начинал тихонько гудеть, выражая свое презрение этому олуху, неспособному справиться с собственным членом.
Несколько раз, хозяин бил по мне молотком, пытаясь сорвать свое раздражение плохим напором воды, на бедном куске металла, который не был ни в чем виноват.
Каждый удар эхом отдавался по тупеющим трубам, заставляя вздрагивать их, я буквально ощущал, как их мысли взвивались маленькими сполохами недоумения.
Если бы у меня были зубы, я наверно скрипел бы ими.
Но я терпел. Терпел и ждал.
Я знал, что ничто не вечно, и мое время настанет.
Ночь сменится днем, и звезды уйдут с небосклона, растворяясь в беспощадном свете наступающего утра.
Хозяин…
Я ненавидел его — это маленькое волосатое существо, в тапочках и рваной майке с разводами от кетчупа и крошками хлеба, прилипшими к немытому потному телу.
Риччи приходил каждое утро в ванную и стоял некоторое время, щурясь в неровном свете покрытой пылью и паутиной, лампочки, которая одиноко болталась на потолке, затем привычным жестом чесал в паху и ожесточенно выкручивал до упора вентиль, ожидая, когда польется тонкая струйка пропахшей ржавчиной воды. Иногда, он с силой бил по трубам, словно действительно верил, что произойдет чудо, и вода зашипит, вырываясь из крана немыслимым напором.
Как ни странно, моя ненависть к нему слегка разбавлялась некоторым пониманием. Между нами словно установился невидимый контакт — какая-то ниточка связывала неопрятного сукиного сына и покрытый краской кусок водопровода.
Иногда я ощущал легкие импульсы, которые проходили по моему телу, всякий раз, когда он в потемках шарил по стене, пытаясь найти выключатель. Думаю, он тоже чувствовал что-то такое, легкие касания чуждого ему разума, непонятного, ограниченного диаметром стальной трубы.
Он набирал полную ванну, и плюхался в воду, отмокая, прихлебывая время от времени из бутылки какое-то дешевое пойло. При этом он ловил местную радиостанцию VZON2, в маленьком приемнике, который ставил на краешек ванны, чтобы в который раз слушать голоса спортивных комментаторов, захлебывающихся от восторга, описывающих ход очередной чертовой игры.
Я ненавидел эти голоса так же, как ненавидел хозяина дома.
Со временем наша связь упрочнилась, иногда я даже мог предугадать его настроение, еще до того, как он недовольно ворча, заползал в ванную, чтобы умыться или почистить пожелтевшие от кофе и никотина зубы.
Я шептал ему о том, что ненавижу его. Ненавижу эту чертову ухмылку, которой неудачники прикрывают все свои промахи, пытаясь скрыть свои истинные чувства. Ненавижу его рваные трусы и грязную майку, по которой можно рассказать целую историю о том, что он ел в течение месяца. Я шептал, и он заворожено слушал, делая вид, что увлечен новостями с поля, где «Ред Сокс»3 упустил возможность переиграть «Окленд Атлетикс»(в девятом иннинге4 питчер5 Бостона Эмбри пропустил хит6, и Бирнес, улыбаясь во все тридцать четыре зуба, добежал до«дома»7), после чего итогом самой длинной игры в плей-офф для Окленда стала блестящая победа.
Я послушно гудел, пропуская воду, и слышал, как трубы тихонько шепчут, рассказывая о своих несбывшихся мечтах. Их бормотание складывалось в неторопливый говор существа, объединившего все их ополовиненные души в одну. Несчастные, обезличенные беспощадной пилой, соединенные в единую, адскую, замкнутую систему — они пытались найти свое место, вспомнить кто они такие…
Мне было тяжело сохранить свою индивидуальность, не раствориться в этом болоте грез. Каждый раз, когда я был уже почти готов броситься в этот сладкий омут тупого самосозерцания, я вспоминал о том, что создан для другого, вспоминал боль, которая позволила мне остаться самим собой, вспоминал вкус и тепло густой лужицы, которая влила в меня свою силу.
Два десятка лет…
Два десятка маленьких вечностей, два десятка мук для маленького, стареющего отрезка водопроводной трубы.
Несколько раз кисть касалась меня, чтобы в очередной раз покрыть неровным слоем дешевой краски. В этом доме хозяева менялись часто, они уходили куда-то, оставаясь во мне лишь смутными тенями сожаления. Я провожал их тревожным гудением, словно теряя что-то вместе с ними.
Потом появился он — неприятный субъект, с намечающейся лысиной а-ля Брюс Уиллис конца девяностых (во всяком случае, так он думал о самом себе), пивным животиком и скверным характером. Его звали Риччи Стич.
Новый хозяин не понравился мне с первого взгляда — еще тогда, когда пришел в ванную и долго мочился в унитаз, словно специально не попадая, пьяно пошатываясь на месте (эй ребята, похоже мой прицел сбился немного), разбрызгивая мочу по стенам, оставляя омерзительно теплые капли на трубах.
Каждый раз, когда я видел его, мне хотелось кричать, так громко, как только можно. Мои чувства передавались остальным трубам, и тогда весь водопровод (частичкой которого был и я) начинал тихонько гудеть, выражая свое презрение этому олуху, неспособному справиться с собственным членом.
Несколько раз, хозяин бил по мне молотком, пытаясь сорвать свое раздражение плохим напором воды, на бедном куске металла, который не был ни в чем виноват.
Каждый удар эхом отдавался по тупеющим трубам, заставляя вздрагивать их, я буквально ощущал, как их мысли взвивались маленькими сполохами недоумения.
Если бы у меня были зубы, я наверно скрипел бы ими.
Но я терпел. Терпел и ждал.
Я знал, что ничто не вечно, и мое время настанет.
Ночь сменится днем, и звезды уйдут с небосклона, растворяясь в беспощадном свете наступающего утра.
Хозяин…
Я ненавидел его — это маленькое волосатое существо, в тапочках и рваной майке с разводами от кетчупа и крошками хлеба, прилипшими к немытому потному телу.
Риччи приходил каждое утро в ванную и стоял некоторое время, щурясь в неровном свете покрытой пылью и паутиной, лампочки, которая одиноко болталась на потолке, затем привычным жестом чесал в паху и ожесточенно выкручивал до упора вентиль, ожидая, когда польется тонкая струйка пропахшей ржавчиной воды. Иногда, он с силой бил по трубам, словно действительно верил, что произойдет чудо, и вода зашипит, вырываясь из крана немыслимым напором.
Как ни странно, моя ненависть к нему слегка разбавлялась некоторым пониманием. Между нами словно установился невидимый контакт — какая-то ниточка связывала неопрятного сукиного сына и покрытый краской кусок водопровода.
Иногда я ощущал легкие импульсы, которые проходили по моему телу, всякий раз, когда он в потемках шарил по стене, пытаясь найти выключатель. Думаю, он тоже чувствовал что-то такое, легкие касания чуждого ему разума, непонятного, ограниченного диаметром стальной трубы.
Он набирал полную ванну, и плюхался в воду, отмокая, прихлебывая время от времени из бутылки какое-то дешевое пойло. При этом он ловил местную радиостанцию VZON2, в маленьком приемнике, который ставил на краешек ванны, чтобы в который раз слушать голоса спортивных комментаторов, захлебывающихся от восторга, описывающих ход очередной чертовой игры.
Я ненавидел эти голоса так же, как ненавидел хозяина дома.
Со временем наша связь упрочнилась, иногда я даже мог предугадать его настроение, еще до того, как он недовольно ворча, заползал в ванную, чтобы умыться или почистить пожелтевшие от кофе и никотина зубы.
Я шептал ему о том, что ненавижу его. Ненавижу эту чертову ухмылку, которой неудачники прикрывают все свои промахи, пытаясь скрыть свои истинные чувства. Ненавижу его рваные трусы и грязную майку, по которой можно рассказать целую историю о том, что он ел в течение месяца. Я шептал, и он заворожено слушал, делая вид, что увлечен новостями с поля, где «Ред Сокс»3 упустил возможность переиграть «Окленд Атлетикс»(в девятом иннинге4 питчер5 Бостона Эмбри пропустил хит6, и Бирнес, улыбаясь во все тридцать четыре зуба, добежал до«дома»7), после чего итогом самой длинной игры в плей-офф для Окленда стала блестящая победа.
Страница 34 из 65
