«Лифт не вызывать, потому что я его занял. Маньяк». (Извиняющимся тоном)...
Добавить в моё избранное
197 мин, 47 сек 18482
Если б ты не спускался, хрен знает, сколько б я ещё мог просидеть.
— Ну понятно, — скромно пытался вызволить Олег теперь свою руку из бесконечных (и странных) объятий-рукопожатий своего нового друга. — Только ты не сдавливай так ладонь, а то она болит у меня.
— Ладно, старина! Так, значит, ты не пойдёшь ко мне в гости? Отметили бы знакомство…
— Я ж тебе сто раз повторял, что некогда… Я…
— Ну смотри сам. Тогда я пошёл! Я тебе позвоню ещё. Ты мой настоящий друг, — спускался он по лестнице с такими словами. — Я чем-то должен отплатить тебе. Ох и друг ты… Просто класс! Ты себе даже не представляешь… — всё остальное стёр полутёмный — вечерний — подъезд, из которого вышел этот Миха. Он назвался Михой.
Олег, покачивая головой от сильного удивления, возвращался домой. Ему хотелось спокойно поиграть с компьютером и посмотреть видик в перерывах между убийствами времени (так называется компьютерная игра).
Он вошёл к себе в комнату, подошёл к компьютеру, собираясь включить его, но… в прихожей затрезвонил телефон. Олег насторожился (редко звонит он).
— Олег, — позвала его мать.
— Что, меня?— удивился Олег, подходя к телефону.
— Твой дружище, — пояснила она.
— Как ты мой номер-то узнал?— спросил Олег сразу, как поднёс ко рту трубку.
— Догадался!— хохотал тот. — У меня тоже телефон есть. Сказать тебе мой номер?
— Потом скажешь, я сейчас занят… Вернее, собираюсь заняться… Хотя, вообще-то, скажи; я тебе потом как-нибудь позвоню и… пообщаемся, в общем, если хочешь.
— Нам не о чём общаться, — сказал ему тот, — потому что смысл весь в том, что я должен помочь тебе чем-то, а чем тебе помочь… Вот в чём вопрос.
— Да и не надо ничем помогать, — пожал Олег плечами. — Отдыхай себе в своё удовольствие. Не обязательно…
— Некогда уж мне болтать, приятель!— перебил его тот. — Я позвоню тебе позже. Добряк?
— Да чего ты будешь звонить?— уже мямлил Олег (какой-то сильной придурью несло от этого друга; с ума он сводил, чувствовал Олег). — Не надо звонить… — но раздались короткие гудки, готовые продолжаться бесконечно, но прекратившиеся, как только Олег собрался положить трубку на рычаги; прекратились они словами уже знакомого голоса:— Кстати, а ты знаешь, что такое Господь Бог?
— Чего?— поднёс трубку ближе к уху ещё удивлённый Олег (хоть трубка уже и находилась в двух сантиметрах от рычажков, но Олег расслышал почти каждую букву).
— Что слышал, — ответил тот. — Если не знаешь, то… Бог, это родители твои: отец и мать, в одном лице. Понял?
— Чего понял-то?!— Но ответа не донеслось, кроме гудков, как будто приглушивший их голос был призрачным.
— Они ж тебя не слышат!— буркнула ей угрюмая нянечка, швабра которую тянула в тёмную комнату, каждый день из которой всё новые и новые нянечки не возвращались. — Они же глухонемые, дура!
— Сама!— рявкнула ей та. — Все мы глухонемые!
— Другие воспитательницы хоть обзывали как-то детей, а эта… — ворчала исчезающая в тёмной комнате нянечка (а эта добрая!— хотела сказать нянечка. Хотела, но не успела — в тёмной комнате никто не успевает).
— На прогулке, дети, ходить нужно строем!— поучала эта новенькая воспитательница детей, которые к тому же были и слепыми. — И все должны быть рядом со мной! Всех я должна чувствовать! Все должны держаться за меня, чтоб я всех вас чувствовала, а не то кокнут меня из-за вас!
— Слышь ты, коза!— проревел ей голос, образовавшийся совсем рядом. Голос отъявленного наркомана!— А ну-ка высунь свой язык!
— Ой!— перепугано завыла воспитательница, — Господи! Спасите кто-нибудь!
— В натуре, дура!— хихикнул рядом подростковый голосок (такой же отмороженный голосок… — Она думала, что всё вокруг так кайфово!
— Трахнем её?— советовался с товарищем первый, игнорируя громкий вой старухи (старых мудрых бабушек нынче нанимают в воспитательницы…
— Да ну! Не встаёт чё-то.
— Вот ты урод! Никогда у него не встаёт!
— Чё ты ноешь!, ублюдок! Ты же собирался отрезать ей язык!
— Ну да!— вспомнил тот. — Не люблю болтливых воспитательш! Ещё своё детство типа вспоминаю! Такие они все козы с языками!
— Открой пасть, вешалка!— рычал ей подросток, вставляя слова в промежутки между её немым воем, когда ей требовалось вдохнуть воздуха, — высунь язык!, а не то горло перережу!
Старуха замолчала и принялась читать-шептать молитвы, готовые пролететь через её язык сотнями за каждую секунду, которую этой бабушке чудом удавалось проживать, находясь в неопределённой компании отморозков. В самый последний момент она вспомнила про молитвы, пока один из уродов подносил к её шее бритвочку (такое ощущение, как будто она была молода, эта бабушка, и сидела в ванной, а отмороженный парень олицетворял её пальцы, но подходил всегда очень нерешительно и никогда не доводил задуманное до конца).
— Ну понятно, — скромно пытался вызволить Олег теперь свою руку из бесконечных (и странных) объятий-рукопожатий своего нового друга. — Только ты не сдавливай так ладонь, а то она болит у меня.
— Ладно, старина! Так, значит, ты не пойдёшь ко мне в гости? Отметили бы знакомство…
— Я ж тебе сто раз повторял, что некогда… Я…
— Ну смотри сам. Тогда я пошёл! Я тебе позвоню ещё. Ты мой настоящий друг, — спускался он по лестнице с такими словами. — Я чем-то должен отплатить тебе. Ох и друг ты… Просто класс! Ты себе даже не представляешь… — всё остальное стёр полутёмный — вечерний — подъезд, из которого вышел этот Миха. Он назвался Михой.
Олег, покачивая головой от сильного удивления, возвращался домой. Ему хотелось спокойно поиграть с компьютером и посмотреть видик в перерывах между убийствами времени (так называется компьютерная игра).
Он вошёл к себе в комнату, подошёл к компьютеру, собираясь включить его, но… в прихожей затрезвонил телефон. Олег насторожился (редко звонит он).
— Олег, — позвала его мать.
— Что, меня?— удивился Олег, подходя к телефону.
— Твой дружище, — пояснила она.
— Как ты мой номер-то узнал?— спросил Олег сразу, как поднёс ко рту трубку.
— Догадался!— хохотал тот. — У меня тоже телефон есть. Сказать тебе мой номер?
— Потом скажешь, я сейчас занят… Вернее, собираюсь заняться… Хотя, вообще-то, скажи; я тебе потом как-нибудь позвоню и… пообщаемся, в общем, если хочешь.
— Нам не о чём общаться, — сказал ему тот, — потому что смысл весь в том, что я должен помочь тебе чем-то, а чем тебе помочь… Вот в чём вопрос.
— Да и не надо ничем помогать, — пожал Олег плечами. — Отдыхай себе в своё удовольствие. Не обязательно…
— Некогда уж мне болтать, приятель!— перебил его тот. — Я позвоню тебе позже. Добряк?
— Да чего ты будешь звонить?— уже мямлил Олег (какой-то сильной придурью несло от этого друга; с ума он сводил, чувствовал Олег). — Не надо звонить… — но раздались короткие гудки, готовые продолжаться бесконечно, но прекратившиеся, как только Олег собрался положить трубку на рычаги; прекратились они словами уже знакомого голоса:— Кстати, а ты знаешь, что такое Господь Бог?
— Чего?— поднёс трубку ближе к уху ещё удивлённый Олег (хоть трубка уже и находилась в двух сантиметрах от рычажков, но Олег расслышал почти каждую букву).
— Что слышал, — ответил тот. — Если не знаешь, то… Бог, это родители твои: отец и мать, в одном лице. Понял?
— Чего понял-то?!— Но ответа не донеслось, кроме гудков, как будто приглушивший их голос был призрачным.
Воспитательница
— Дети! На прогулку!— запищала воспитательница.— Они ж тебя не слышат!— буркнула ей угрюмая нянечка, швабра которую тянула в тёмную комнату, каждый день из которой всё новые и новые нянечки не возвращались. — Они же глухонемые, дура!
— Сама!— рявкнула ей та. — Все мы глухонемые!
— Другие воспитательницы хоть обзывали как-то детей, а эта… — ворчала исчезающая в тёмной комнате нянечка (а эта добрая!— хотела сказать нянечка. Хотела, но не успела — в тёмной комнате никто не успевает).
— На прогулке, дети, ходить нужно строем!— поучала эта новенькая воспитательница детей, которые к тому же были и слепыми. — И все должны быть рядом со мной! Всех я должна чувствовать! Все должны держаться за меня, чтоб я всех вас чувствовала, а не то кокнут меня из-за вас!
— Слышь ты, коза!— проревел ей голос, образовавшийся совсем рядом. Голос отъявленного наркомана!— А ну-ка высунь свой язык!
— Ой!— перепугано завыла воспитательница, — Господи! Спасите кто-нибудь!
— В натуре, дура!— хихикнул рядом подростковый голосок (такой же отмороженный голосок… — Она думала, что всё вокруг так кайфово!
— Трахнем её?— советовался с товарищем первый, игнорируя громкий вой старухи (старых мудрых бабушек нынче нанимают в воспитательницы…
— Да ну! Не встаёт чё-то.
— Вот ты урод! Никогда у него не встаёт!
— Чё ты ноешь!, ублюдок! Ты же собирался отрезать ей язык!
— Ну да!— вспомнил тот. — Не люблю болтливых воспитательш! Ещё своё детство типа вспоминаю! Такие они все козы с языками!
— Открой пасть, вешалка!— рычал ей подросток, вставляя слова в промежутки между её немым воем, когда ей требовалось вдохнуть воздуха, — высунь язык!, а не то горло перережу!
Старуха замолчала и принялась читать-шептать молитвы, готовые пролететь через её язык сотнями за каждую секунду, которую этой бабушке чудом удавалось проживать, находясь в неопределённой компании отморозков. В самый последний момент она вспомнила про молитвы, пока один из уродов подносил к её шее бритвочку (такое ощущение, как будто она была молода, эта бабушка, и сидела в ванной, а отмороженный парень олицетворял её пальцы, но подходил всегда очень нерешительно и никогда не доводил задуманное до конца).
Страница 17 из 54
