Небо сохраняется через сны когда Бога нет дома

Поднимает вверх свои огромные глаза и тормозит на каждом шагу. Постоянно останавливает меня со словами «Смотри! Что это?!». Какой же он всё-таки дикий. Он пялится на людей, потом пялится на меня. Сравнивает. Улыбается мне. Таращится на прилавки с продуктами, на зеркала, он любит зеркала, на неоновые вывески мотелей и клубов, на всё то, что зовётся жизнью.

Я его подталкиваю, он снова тормозит, я снова его толкаю, он снова останавливается. Хватаю его за шиворот и тащу за собой с силой. Он кричит, что б я так не гнал.

— Ты задолбал меня тормозить! Мы так до вечера не доберёмся!

— Но ты только посмотри! Рин! Всё такое невероятное! Смотри! Фонтан! — орёт мне тыча пальцем в сторону городского фонтана — я их обожаю! Ты взгляни!

— Да я видел это уже, чёрт возьми! — снова толкаю — шевелись!

Возвращаемся на вокзал. Я знал, днём их там не найти, но вечером они обязательно туда возвращались. И стоило ли так рано вставать?

— Ты меня нашёл здесь, помнишь?

— Это было жалкую неделю назад. Конечно помню!

— Тогда… — делает паузу — ты тогда сказал мне, что пол года назад оказался в точно таком же положении. Как так вышло?

Я беру кофе, закуриваю, сажусь на перила. Он садится на корточки, обнимает мои ноги своими руками, свой подбородок ложит мне на колени. Смотрит на меня так… жалко. Хочет чтоб я ему рассказал всё это дерьмо, ведь он своим дерьмом со мной поделился, а теперь полагал, что вправе меня спрашивать о моём прошлом.

Ладно.

— Он всегда пытался сделать из меня что-то вроде домашнего пса, — начинаю я — Мальчика на побегушках. Своего личного раба или прислуги. Он был одержим желанием того, что должен иметь того кто бы ему прислуживал. Это смахивало на манию. И раз уж у него тогда не было никаких препятствий, он решил сделать такового из меня. Никто не спросил тогда хочу ли я того или нет. Он просто посадил меня на цепь. В буквальном смысле. Он купил мне собачий ошейник и водил меня так даже по улицам. Никто ничего не спрашивал. По большей части по тому, что люди безразличны в своём роде и им просто пофиг. А если и спрашивали, то он отвечал просто: «Мы играем». Они верили, ведь никто не хотел вдаваться в подробности. Район у нас был маленький и тихий, все друг друга знали и он прослыл у соседей этаким примерным мальчиком. Мать лежала в местной больнице уже три года подряд с парализованными ногами, а отец просто свинтил сразу после моего рождения. Когда родилась двойня, он понял, что прокормить не сможет, что не потянет всё это дерьмо и свалил с другой женщиной, той у которой не было детей. Дети ему были не нужны. Сестра родилась с каким-то врождённым дефектом или пороком, хрен сейчас знает, что там было. Короче она не прожила и трёх лет. Скончалась. Я не сильно вдавался из-за чего. На неё мне было пофиг. Да и на брата было пофиг. Неприятности накрывали нашу семью одна за другой. Много смертей. Умирали мои тётки, дядьки. Какие-то бабушки, дедушки, кузены и дальние родственники. Отец умер. Но мне, по сути, плевать на них на всех было. Я их почти не знал. Я ждал когда же очередь брата, но он всё держался. Мать почти всегда лежала в больницах. У неё были постоянные проблемы с ногами. Потом они и вовсе отказали. Он с облегчением вздохнул. Почему с облегчением? Ну потому что теперь он мог осуществить мечту детства. Меня не волновали их смерти. Меня волновало и дико расстраивало лишь одно. Что у других всё было нормально. Прямо под носом всё моё детство у меня в пример были семьи соседей. Они были так счастливы. Папы, мамы. Любимые братья и сёстры. Они вместе играли и шутили. Они были так веселы и радостны. Матери встречали отцов с вкусным ужином, а те приносили пакеты с разными вкусностями. Дети вешались ему на шею. А я сидел на чердаке нашего дома и отчаянно смотрел на них в крохотное запыленное окно. Я часто жалел себя, но никогда не ныл. Я никогда не распускал сопли ни смотря на всё это. У меня не было хороших родственников, таких, которые бы меня любили. Меня вообще никто не любил, что уж там. Не было вкусной еды. Да и вообще я по большей части питался собачим кормом с сосиками, во-первых, потому что он не умел готовить, а во-вторых потому что «собаке собачья еда». Я всегда был личной прислугой. Раб. Так он меня звал. Он придумывал мне разные собачьи клички. Он никогда не звал меня по имени. Он заставлял меня представляться по-собачьи. Это звучало приметно так: «Привет, меня зовут собака Рин». Я ел из собачьей миски, но спать он не позволял мне нигде кроме как с ним рядом. У него была дикая фобия. Он не мог спать один. Ему обязательно был нужен кто-то кто бы проводил с ним ночь. Просто рядом. Он никогда и не спал один. Я не знаю как он начал справляться когда я сбежал. Но меня это больше не волновало. Не знаю почему, но тот ошейник в котором я проходил столько лет, я таскал с собой в дальнейшем везде. Я хранил и храню его как память. Как экспанат. Я не знаю зачем. Как что-то из прошлой жизни.