Покидая свой дом, веди себя так, Словно видишь перед собой врага. Юдзан Дайдодзи, «Будосёсинсю» (Путь самурая)… Все описанные события — вымышленные. Любое совпадение персонажей с реально существующими людьми — чистая, и, даже, непредвиденная случайность.
Добавить в моё избранное
181 мин, 38 сек 10815
земля вам пухом.
Закиров первым делом бросился к «Браунингу», с которого свисал, уходя в коробку, еще приличный кусок патронной ленты, нашпигованной огромными патронами. Открыв крышку, снайпер сразу обнаружил причину задержки стрельбы, стоявшей пулеметчику жизни — досылатель замял гильзу, и она застряла в выбрасывателе. Только Маркину с Елисеевым от этого нифига не легче.
— Смотри-ка! — восхищено воскликнул Татарин, демонстрируя патрон.50 Browning Machine Gun. — Какая форма сердечника! Я таких еще не видел.
Я бы удивился, если пулемет и патрон, простоявший на вооружении более семидесяти лет, не подвергся бы хоть маломальской модификации. Но больше всего я удивился поведению Булата. Только что положили кучу народа, подстрелили двоих наших, а его больше интересует оружие, чем что-то еще.
В Чехословакии, как-то раз, повезло мне оказаться на экскурсии в замке Франца Фердинанда. Да-да, того самого, убийство которого в 1914 году послужило предлогом для начала Первой Мировой Войны. Так вот, с первых минут экскурсии я чуть было не подумал, что принц — заядлый охотник. По всему замку были развешаны охотничьи трофеи — оленьи рога, кабаньи головы, медвежьи шкуры и так далее. Но первое впечатление оказалось ошибочным, и понял я это, когда увидел огромный гроссбух со скрупулезным подсчетом, где, кого и как подстрелил Франц Фердинанд. А цифра «5000» под кабаньими клыками на стене, как оказалась, означала, что это — пятитысячный убитый охотником кабан. Не пятитысячное подстреленное животное вообще, а именно кабан. Про такие трофеи, как«семья барсуков», где на стенде вывешены головы папы-барсука, мамы-барсука и басучат и говорить нечего.
Через пятнадцать минут экскурсии я понял, что Франц Фердинанд не охотник, и охотником никогда не был. Это маньяк, которому от жизни было нужно одно — стрелять. И, по большому счету, все равно куда, лишь бы стрелять. Видимо, в начале двадцатого века стендовая стрельба по подданным как-то не котировалась, вот и пришлось несчастному принцу на животных отрываться. Я понял, почему его, мягко говоря, недолюбливали в Европе.
Если бы его перед войной не замочили, то и война, скорее всего, продлилась бы недели две, от силы. Дай такому маньяку пулемет — и всем хана. Вернее, всем, кроме Франца, ему — море удовольствия.
Так вот, порою мне кажется, что Булат — такой же маньяк, которому все равно по кому и из чего дуплить, лишь бы дуплить. Стрелять много и часто — вот истинное наслаждение для Татарина. Остальное — так, прикрытие.
— Можешь с собой взять, — предложил я. — Только тащить на себе придется.
Любовь любовью, но взвалить на себя лишние двадцать килограммов стрелок не спешил. Оно и понятно — раньше нас возили на себе бронетранспортеры, теперь придется переться пешком. Почти триста километров! Удовольствие не самое завидное.
— Наиль, ты как? — спросил я. — Идти можешь?
— А куда я денусь? — ответил боец.
— Ладушки, — кивнул я. — Ладушки. Слушай мою команду: из БТРов забрать только самое необходимое — боеприпасы, сухпайки, аптечки. Машины взорвать…
— Командир, жалко же… — попробовал возмутиться Булат.
— Так, оставить, — отрезал я. — Меня нифига не обрадует, если через месяц, год, или пять лет ко мне придут ребята в сапогах, и поинтересуются, а, что, собственно, я делал на Северном Кавказе, и не знаю ли, случайно, куда потерялись совершенно миролюбивые американские морпехи. Тебя обрадует?
— Нет, — признался Татарин.
— То-то же, — кивнул я. — Раз жалко — можешь пойти и сам взорвать. Да, спутниковый телефон принести не забудь.
Понурив голову, взяв в качестве носильщика Тараса, снайпер побрел выполнять приказ. Наиль, прислонившись спиной к остаткам «Ровера», занялся своей раной. Я, присев рядом, достал сигарету, и только сейчас заметил что мои руки сильно дрожат. Да и самого трясет. Нервы, нервы. Старею, что ли? Нет, быть не может! Прикурив сигарету, я с наслаждением затянулся полной грудью, ополоснул легкие, и выпустил густую струю сизого дыма. Одно слово — scheisse. Выражаясь по-русски — Жопа. С большой буквы.
План эвакуации полетел к чертовой матери. Впрочем, и сама операция, с самого начала, пошла далеко не так, как было задумано. Оставалась слабая надежда — дозвониться до Мороза, чтобы выслал вертолет. Иначе… иначе я даже не знаю. Эх, Игорь, лежит себе спокойно, похороненный на живописном речном берегу, и проблем не знает. Везунчик.
В этот момент с другой стороны джипа раздалась какая-то возня. Сафин, отложив бинт, потянулся за автоматом. Но я оказался быстрее. Отбросив окурок, я резко поднялся, уперев локти в капот джипа и наведя ствол в сторону шума.
Но это оказался всего лишь Алексей. На его плече, попкой вверх, трепыхалась Сохновская. На лице сержанта красовались четыре глубоких царапины от ногтей, а девчонка оказалась не только связанной по рукам и ногам, но и с кляпом во рту.
Закиров первым делом бросился к «Браунингу», с которого свисал, уходя в коробку, еще приличный кусок патронной ленты, нашпигованной огромными патронами. Открыв крышку, снайпер сразу обнаружил причину задержки стрельбы, стоявшей пулеметчику жизни — досылатель замял гильзу, и она застряла в выбрасывателе. Только Маркину с Елисеевым от этого нифига не легче.
— Смотри-ка! — восхищено воскликнул Татарин, демонстрируя патрон.50 Browning Machine Gun. — Какая форма сердечника! Я таких еще не видел.
Я бы удивился, если пулемет и патрон, простоявший на вооружении более семидесяти лет, не подвергся бы хоть маломальской модификации. Но больше всего я удивился поведению Булата. Только что положили кучу народа, подстрелили двоих наших, а его больше интересует оружие, чем что-то еще.
В Чехословакии, как-то раз, повезло мне оказаться на экскурсии в замке Франца Фердинанда. Да-да, того самого, убийство которого в 1914 году послужило предлогом для начала Первой Мировой Войны. Так вот, с первых минут экскурсии я чуть было не подумал, что принц — заядлый охотник. По всему замку были развешаны охотничьи трофеи — оленьи рога, кабаньи головы, медвежьи шкуры и так далее. Но первое впечатление оказалось ошибочным, и понял я это, когда увидел огромный гроссбух со скрупулезным подсчетом, где, кого и как подстрелил Франц Фердинанд. А цифра «5000» под кабаньими клыками на стене, как оказалась, означала, что это — пятитысячный убитый охотником кабан. Не пятитысячное подстреленное животное вообще, а именно кабан. Про такие трофеи, как«семья барсуков», где на стенде вывешены головы папы-барсука, мамы-барсука и басучат и говорить нечего.
Через пятнадцать минут экскурсии я понял, что Франц Фердинанд не охотник, и охотником никогда не был. Это маньяк, которому от жизни было нужно одно — стрелять. И, по большому счету, все равно куда, лишь бы стрелять. Видимо, в начале двадцатого века стендовая стрельба по подданным как-то не котировалась, вот и пришлось несчастному принцу на животных отрываться. Я понял, почему его, мягко говоря, недолюбливали в Европе.
Если бы его перед войной не замочили, то и война, скорее всего, продлилась бы недели две, от силы. Дай такому маньяку пулемет — и всем хана. Вернее, всем, кроме Франца, ему — море удовольствия.
Так вот, порою мне кажется, что Булат — такой же маньяк, которому все равно по кому и из чего дуплить, лишь бы дуплить. Стрелять много и часто — вот истинное наслаждение для Татарина. Остальное — так, прикрытие.
— Можешь с собой взять, — предложил я. — Только тащить на себе придется.
Любовь любовью, но взвалить на себя лишние двадцать килограммов стрелок не спешил. Оно и понятно — раньше нас возили на себе бронетранспортеры, теперь придется переться пешком. Почти триста километров! Удовольствие не самое завидное.
— Наиль, ты как? — спросил я. — Идти можешь?
— А куда я денусь? — ответил боец.
— Ладушки, — кивнул я. — Ладушки. Слушай мою команду: из БТРов забрать только самое необходимое — боеприпасы, сухпайки, аптечки. Машины взорвать…
— Командир, жалко же… — попробовал возмутиться Булат.
— Так, оставить, — отрезал я. — Меня нифига не обрадует, если через месяц, год, или пять лет ко мне придут ребята в сапогах, и поинтересуются, а, что, собственно, я делал на Северном Кавказе, и не знаю ли, случайно, куда потерялись совершенно миролюбивые американские морпехи. Тебя обрадует?
— Нет, — признался Татарин.
— То-то же, — кивнул я. — Раз жалко — можешь пойти и сам взорвать. Да, спутниковый телефон принести не забудь.
Понурив голову, взяв в качестве носильщика Тараса, снайпер побрел выполнять приказ. Наиль, прислонившись спиной к остаткам «Ровера», занялся своей раной. Я, присев рядом, достал сигарету, и только сейчас заметил что мои руки сильно дрожат. Да и самого трясет. Нервы, нервы. Старею, что ли? Нет, быть не может! Прикурив сигарету, я с наслаждением затянулся полной грудью, ополоснул легкие, и выпустил густую струю сизого дыма. Одно слово — scheisse. Выражаясь по-русски — Жопа. С большой буквы.
План эвакуации полетел к чертовой матери. Впрочем, и сама операция, с самого начала, пошла далеко не так, как было задумано. Оставалась слабая надежда — дозвониться до Мороза, чтобы выслал вертолет. Иначе… иначе я даже не знаю. Эх, Игорь, лежит себе спокойно, похороненный на живописном речном берегу, и проблем не знает. Везунчик.
В этот момент с другой стороны джипа раздалась какая-то возня. Сафин, отложив бинт, потянулся за автоматом. Но я оказался быстрее. Отбросив окурок, я резко поднялся, уперев локти в капот джипа и наведя ствол в сторону шума.
Но это оказался всего лишь Алексей. На его плече, попкой вверх, трепыхалась Сохновская. На лице сержанта красовались четыре глубоких царапины от ногтей, а девчонка оказалась не только связанной по рукам и ногам, но и с кляпом во рту.
Страница 37 из 52
