— Нет ни дня, ни ночи… Лишь слова и голоса, угасающие в пустоте. Чего же ты ждешь? Лишенный крыльев… но всегда стремящийся в высь. Протягиваешь мне раскрытую ладонь… Зачем ты зовешь меня? По чему я так скучаю? Нет ни дня, ни ночи, лишь мои слова и чужие голоса…
Добавить в моё избранное
171 мин, 30 сек 5561
— Тот, чьих губ коснутся мои, навсегда будет отмечен грехом, который будет невозможно искупить. Ни в Аду, ни на Небесах его не простят. Этот грех разрушает все, что было дано свыше.
Выслушав его, Луитер, не раздумывая, подался навстречу и получил тот поцелуй, о котором слушал. Он жег губы и язык, а холодные губы впивались все сильнее и сильнее. После того, что узнал и увидел, он не видел смысла в своих страданиях ради других. То, что раньше убеждало в обратном, истлевало и исчезало.
Эдвард отстранился, чувствуя, что Луитеру не хватает воздуха, сжимая его плечи, постепенно ослабляя хватку и гладя их, спускаясь к локтям; отпуская их, проводя ладонями по телу, заставляя его податливо выгнуться, откидывая покрывало. Луитер не сопротивлялся и отстраненно принимал каждое прикосновение. Все внутри него переиначивалось, а от крыльев на спине разносилась неимоверная боль по всему телу.
— Меня интересует твое тело… и ничего больше. Твои плавные движения и ровные шаги привлекают мой взгляд… я знаю, ты удовлетворишь мою тягу к прекрасному, — приподнявшись, Эдвард прикоснулся ладонями к лицу Луитера, глядя в него, довольно улыбаясь. — Трупы исполняют мои приказы, но они лишены грации и такта, а ты жив… и твоя душа будет подчиняться мне.
Глава 3
Зеркало отражает то, что видит. Или все, что выходит за его грань — лишь его отражение. Тонкость, ювелирная и хрупкая, но при этом невероятно достоверная.
Зеркало видит все, но не помнит ничего. Оно бы могло рассказать своему новому хозяину о том, как оно пережило предыдущего, или позволить утонуть в своих осколках, разнесенных в ярости и смятении.
Небольшое зеркало, покрытое множеством запылившихся царапин, висело на светлой стене, почти под самым потолком, в углу. В его старой поверхности отражался мечущийся в агонии юноша: он мотал головой, выгибался всем телом, вжимаясь в жесткую кровать. Он заводил руки за спину, силясь вырвать уродливые отростки, которые, казалось, приросли к его спине и лопаткам. Ловя их горячие концы, он крепко сжимал зубы, пересиливая боль отторжения. Темные угловатые отростки крепли и со временем обретали более похожий на крылья вид. Словно серые спицы, они вытягивались в резкий силуэт, постепенно обретая прожилки, напоминающие рваную вековую паутину.
На кровати, стоявшей подле окна, тихо спал Луитер, а его агонию отражало лишь зеркало, умевшее видеть правду, и испарина, выступившая на напряженном теле. Зеркало видело то, что происходило в действительности, а не то, что может показаться на первый взгляд. Каждый человек что-то скрывает не только от других, но и от себя, а зеркало никогда не делится своими тайнами с другими, потому что в секунду видения забывает об этом.
При тусклом свете за письменным столом сидел мужчина и с явно скучающим видом всматривался в листы бумаги, заполненные словами, набранными на печатной машинке. Его взгляд ровно проходил по каждой строчке, но даже не вчитывался в них, а лишь скользил вдоль, будто желая исправить неточность шрифта.
Он беззвучно выдохнул, когда его плеча коснулась изящная рука, осторожно поглаживая ткань рубашки. Длинные ногти неспешно прослеживали шов, приближаясь к воротнику, обводили его и монотонно отводили белую ткань от кожи. Ладонь уверенно легла на шею, ощутимо сжимая и медленно отпуская, слушая удары сердца в венах, но не чувствуя в нем жизни.
Тонкая линия, оставленная острым ногтем, быстро алела, наполняясь кровью. Медленные робкие капли скатывались по коже, нерешительно пачкая ткань.
Обернувшись, Эдвард увидел темноволосую девушку, чья изящная фигура, казалось, таяла в дрожащем свете свечей. Длинные вьющиеся локоны огибали ее плечи, а тонкая сорочка открывала меж своих расстегнутых пуговиц роскошную грудь, так искусно скрытую верхом корсета.
— Опять безлунная ночь? — без особой заинтересованности произнес он, больше даже не спрашивая, а констатируя.
— Да. Нет даже звезд. Ни одной. Сегодня они позволяют всем грехам, живущим лишь во тьме, предстать во всей красе, — перекидывая одну ногу через Эдварда, сидящего на стуле, девушка медленно села ему на колени.
— Не все грехи прекрасны, — кладя руки ей на плечи и снимая с них сорочку, он заглянул в глаза ночной гостьи. Все видят в них похоть, страсть и желание, которые одной лишь искрой могут сжечь дотла, а он видел тлен безжизненных тел и смрад безысходности.
— Все… все, что прекраснее дозволенного — грех. А сам грех — не больше, чем порыв души. Тебе ли не знать, насколько различно бывает прекрасное? — облизывая кончиком языка свои губы, девушка вожделенно смотрела на тонкие кровавые линии, желающие скрыться за тканью, которая их предавала и показывала лишь ярче.
— Знаю… как и то, что ты пришла сюда явно не об этом рассказывать, — отведя от лица седую прядь, смешав ее с черными, Эдвард провел пальцами по шее и, взяв рубашку за ворот, открыл плечо.
Выслушав его, Луитер, не раздумывая, подался навстречу и получил тот поцелуй, о котором слушал. Он жег губы и язык, а холодные губы впивались все сильнее и сильнее. После того, что узнал и увидел, он не видел смысла в своих страданиях ради других. То, что раньше убеждало в обратном, истлевало и исчезало.
Эдвард отстранился, чувствуя, что Луитеру не хватает воздуха, сжимая его плечи, постепенно ослабляя хватку и гладя их, спускаясь к локтям; отпуская их, проводя ладонями по телу, заставляя его податливо выгнуться, откидывая покрывало. Луитер не сопротивлялся и отстраненно принимал каждое прикосновение. Все внутри него переиначивалось, а от крыльев на спине разносилась неимоверная боль по всему телу.
— Меня интересует твое тело… и ничего больше. Твои плавные движения и ровные шаги привлекают мой взгляд… я знаю, ты удовлетворишь мою тягу к прекрасному, — приподнявшись, Эдвард прикоснулся ладонями к лицу Луитера, глядя в него, довольно улыбаясь. — Трупы исполняют мои приказы, но они лишены грации и такта, а ты жив… и твоя душа будет подчиняться мне.
Глава 3
Зеркало отражает то, что видит. Или все, что выходит за его грань — лишь его отражение. Тонкость, ювелирная и хрупкая, но при этом невероятно достоверная.
Зеркало видит все, но не помнит ничего. Оно бы могло рассказать своему новому хозяину о том, как оно пережило предыдущего, или позволить утонуть в своих осколках, разнесенных в ярости и смятении.
Небольшое зеркало, покрытое множеством запылившихся царапин, висело на светлой стене, почти под самым потолком, в углу. В его старой поверхности отражался мечущийся в агонии юноша: он мотал головой, выгибался всем телом, вжимаясь в жесткую кровать. Он заводил руки за спину, силясь вырвать уродливые отростки, которые, казалось, приросли к его спине и лопаткам. Ловя их горячие концы, он крепко сжимал зубы, пересиливая боль отторжения. Темные угловатые отростки крепли и со временем обретали более похожий на крылья вид. Словно серые спицы, они вытягивались в резкий силуэт, постепенно обретая прожилки, напоминающие рваную вековую паутину.
На кровати, стоявшей подле окна, тихо спал Луитер, а его агонию отражало лишь зеркало, умевшее видеть правду, и испарина, выступившая на напряженном теле. Зеркало видело то, что происходило в действительности, а не то, что может показаться на первый взгляд. Каждый человек что-то скрывает не только от других, но и от себя, а зеркало никогда не делится своими тайнами с другими, потому что в секунду видения забывает об этом.
При тусклом свете за письменным столом сидел мужчина и с явно скучающим видом всматривался в листы бумаги, заполненные словами, набранными на печатной машинке. Его взгляд ровно проходил по каждой строчке, но даже не вчитывался в них, а лишь скользил вдоль, будто желая исправить неточность шрифта.
Он беззвучно выдохнул, когда его плеча коснулась изящная рука, осторожно поглаживая ткань рубашки. Длинные ногти неспешно прослеживали шов, приближаясь к воротнику, обводили его и монотонно отводили белую ткань от кожи. Ладонь уверенно легла на шею, ощутимо сжимая и медленно отпуская, слушая удары сердца в венах, но не чувствуя в нем жизни.
Тонкая линия, оставленная острым ногтем, быстро алела, наполняясь кровью. Медленные робкие капли скатывались по коже, нерешительно пачкая ткань.
Обернувшись, Эдвард увидел темноволосую девушку, чья изящная фигура, казалось, таяла в дрожащем свете свечей. Длинные вьющиеся локоны огибали ее плечи, а тонкая сорочка открывала меж своих расстегнутых пуговиц роскошную грудь, так искусно скрытую верхом корсета.
— Опять безлунная ночь? — без особой заинтересованности произнес он, больше даже не спрашивая, а констатируя.
— Да. Нет даже звезд. Ни одной. Сегодня они позволяют всем грехам, живущим лишь во тьме, предстать во всей красе, — перекидывая одну ногу через Эдварда, сидящего на стуле, девушка медленно села ему на колени.
— Не все грехи прекрасны, — кладя руки ей на плечи и снимая с них сорочку, он заглянул в глаза ночной гостьи. Все видят в них похоть, страсть и желание, которые одной лишь искрой могут сжечь дотла, а он видел тлен безжизненных тел и смрад безысходности.
— Все… все, что прекраснее дозволенного — грех. А сам грех — не больше, чем порыв души. Тебе ли не знать, насколько различно бывает прекрасное? — облизывая кончиком языка свои губы, девушка вожделенно смотрела на тонкие кровавые линии, желающие скрыться за тканью, которая их предавала и показывала лишь ярче.
— Знаю… как и то, что ты пришла сюда явно не об этом рассказывать, — отведя от лица седую прядь, смешав ее с черными, Эдвард провел пальцами по шее и, взяв рубашку за ворот, открыл плечо.
Страница 12 из 47
