— Нет ни дня, ни ночи… Лишь слова и голоса, угасающие в пустоте. Чего же ты ждешь? Лишенный крыльев… но всегда стремящийся в высь. Протягиваешь мне раскрытую ладонь… Зачем ты зовешь меня? По чему я так скучаю? Нет ни дня, ни ночи, лишь мои слова и чужие голоса…
Добавить в моё избранное
171 мин, 30 сек 5562
Кровавое пятно с ткани отпечаталось на коже, словно клеймя ее.
— Да, верно… я испытываю желание, но даже сотни моих любовников не могут удовлетворить его. Они полны корысти и разврата, их кровь пуста. В ней нет ничего, даже соли слез, ведь они проливают их перед палачами судьбы, прося о помиловании, — томно вздохнув, девушка теснее прижалась к Эдварду, обвивая руками его шею. — Я помню твои слезы, безупречные, словно капли дождя в ясное утро. Ты пролил их лишь однажды, отчаявшись… и с тех пор они исчезли. По твоим венам течет кровь, наполненная твоими мыслями и… мечтами. Но умеешь ли ты мечтать? Едва ли…
— Возможно… — прикоснувшись к шнуровке тугого корсета, Эдвард медленно оттягивал шелковые ленты.
Отстранившись, девушка посмотрела на порез на его шее и, приоткрыв губы, приникла к нему, жадно гладя языком рану, смакуя терпкий привкус. Острые зубы разрывали кожу, жаждая больше крови, а мягкие губы обводили рану, не желая упустить ни одной капли. Эдвард чуть наклонил голову, позволяя терзать свою шею. Закрыв глаза, он неспешно развязывал ленты корсета, кончиками пальцев касаясь теплой кожи, и она отчего-то напоминала ему фарфоровую вазу, стоявшую на вечернем солнце.
Отпрянув, девушка провела тыльной стороной ладони по шее, на которой не осталось и следа от ее терзаний. Светлая тонкая кожа и едва выступающие вены вновь наполнялись кровью. Протянув руку, она взяла со стола перьевую ручку и, выпустив из нее чернила на пол, обтерла перо о полы своей сорочки, спавшей к локтям.
Острие тонко разрезало кожу на груди Эдварда, выводя известные лишь девушке символы. Они медленно покрывались кровью, капли которой, едва выступая, слизывались горячим языком. Девушка повторяла им контур символов, и они тут же исчезали, словно она слизывала не только кровь, но и раны.
Когда она выгнулась, облизывая губы, Эдвард потянул за один конец шнура, и корсет, послушно ослабнув, опал на пол, обнажая и без того узкую талию и пышную грудь. Однако вся полость ниже груди была пуста, а за темными ребрами виднелось разложившееся нутро.
— Твое сердце опять сгнило? — проводя кончиками пальцев посередине ее груди, Эдвард слегка улыбнулся.
— Да, во всех телах, в которых мне приходилось существовать, оно сгнивало первым. Кажется, и это тело вскоре придется заменить, — прижимая ладонями грудь и чуть сгибаясь, чтобы заглянуть в нутро, девушка недовольно прищурилась и, вновь распрямившись, подняла руки, запуская их в волосы. Приподняв их, она взглянула на Эдварда. — Но… разве это не прекрасно?
— Более чем.
— Жаль будет его выбрасывать… и, кстати, может быть, ты отдашь мне тело юнца, что сейчас терзается в агонии в комнате наверху? — опуская руки и упираясь ими позади себя в колени Эдварда, девушка выразительно посмотрела вверх.
— Нет. Для него уготована другая роль. Его тело, несмотря на безгрешность, пахнет грехом. Каждый миллиметр его кожи источает этот терпкий запах…
— Понятно… а мне бы хотелось в новом теле побыть юношей. Женские тела уже поднадоели, — зевнув, девушка вернула взгляд на Эдварда и, устроившись поудобнее, прикоснулась ладонями к его лицу, оглаживая, скользя пальцами от висков к затылку, пропуская сквозь них волосы. — У тебя появилось много новых седых прядей… ты опять чем-то увлекся?
— Я дал тому юнцу крылья… свои.
— Что?! Зачем ты это сделал? — резко переменившись в лице, девушка схватила Эдварда за воротник рубашки.
— У него не было крыльев… никогда. В отличие от тех, кто сам себя их лишил. Он не умеет мечтать, но я научу, осквернив его тело своими крыльями, — убирая от себя ее руки, он усмехнулся. — Мне не суждено было ими воспользоваться, ведь я отказался от небес.
— Ха-ха-ха! Неужели ты думаешь, что ангел протянет руку грешнику и покажет ему мечту? Тот, у кого есть крылья, никогда не обернется и не позовет за собой того, кто осквернил его, — зло рассмеявшись, девушка сложила руки перед собой, прикрывая грудь.
— Мне не нужно того, чего не может быть… я получу лишь то, что хочу.
— Кажется, я начинаю понимать тебя… твое извращенное представление о прекрасном говорит за тебя.
— Я утоплю его в грязи греха и протяну руку, когда он взмолится о спасении.
Свет из единственного в комнате окна заливал пол алыми и рыжими красками заката. Откуда-то издали доносился звон колокола, но тут же исчезал в первых каплях дождя, падающих на сухую землю. Умирающая в осени природа больше не вздыхала от него с облегчением, а продолжала увядать и вязнуть в грязи.
Забившись в угол кровати и крепко сжимая подушку, Луитер боязливо оглядывал пустую комнату. Каждый раз, когда угасало солнце, из темных углов появлялись жуткие твари со скользкими руками и длинными языками, которые холодными и влажными касаниями обвивали стан. Они раздвигали его ноги и с омерзительными влажными звуками проникали в тело, подавляя крики, заполняя собой и рот.
— Да, верно… я испытываю желание, но даже сотни моих любовников не могут удовлетворить его. Они полны корысти и разврата, их кровь пуста. В ней нет ничего, даже соли слез, ведь они проливают их перед палачами судьбы, прося о помиловании, — томно вздохнув, девушка теснее прижалась к Эдварду, обвивая руками его шею. — Я помню твои слезы, безупречные, словно капли дождя в ясное утро. Ты пролил их лишь однажды, отчаявшись… и с тех пор они исчезли. По твоим венам течет кровь, наполненная твоими мыслями и… мечтами. Но умеешь ли ты мечтать? Едва ли…
— Возможно… — прикоснувшись к шнуровке тугого корсета, Эдвард медленно оттягивал шелковые ленты.
Отстранившись, девушка посмотрела на порез на его шее и, приоткрыв губы, приникла к нему, жадно гладя языком рану, смакуя терпкий привкус. Острые зубы разрывали кожу, жаждая больше крови, а мягкие губы обводили рану, не желая упустить ни одной капли. Эдвард чуть наклонил голову, позволяя терзать свою шею. Закрыв глаза, он неспешно развязывал ленты корсета, кончиками пальцев касаясь теплой кожи, и она отчего-то напоминала ему фарфоровую вазу, стоявшую на вечернем солнце.
Отпрянув, девушка провела тыльной стороной ладони по шее, на которой не осталось и следа от ее терзаний. Светлая тонкая кожа и едва выступающие вены вновь наполнялись кровью. Протянув руку, она взяла со стола перьевую ручку и, выпустив из нее чернила на пол, обтерла перо о полы своей сорочки, спавшей к локтям.
Острие тонко разрезало кожу на груди Эдварда, выводя известные лишь девушке символы. Они медленно покрывались кровью, капли которой, едва выступая, слизывались горячим языком. Девушка повторяла им контур символов, и они тут же исчезали, словно она слизывала не только кровь, но и раны.
Когда она выгнулась, облизывая губы, Эдвард потянул за один конец шнура, и корсет, послушно ослабнув, опал на пол, обнажая и без того узкую талию и пышную грудь. Однако вся полость ниже груди была пуста, а за темными ребрами виднелось разложившееся нутро.
— Твое сердце опять сгнило? — проводя кончиками пальцев посередине ее груди, Эдвард слегка улыбнулся.
— Да, во всех телах, в которых мне приходилось существовать, оно сгнивало первым. Кажется, и это тело вскоре придется заменить, — прижимая ладонями грудь и чуть сгибаясь, чтобы заглянуть в нутро, девушка недовольно прищурилась и, вновь распрямившись, подняла руки, запуская их в волосы. Приподняв их, она взглянула на Эдварда. — Но… разве это не прекрасно?
— Более чем.
— Жаль будет его выбрасывать… и, кстати, может быть, ты отдашь мне тело юнца, что сейчас терзается в агонии в комнате наверху? — опуская руки и упираясь ими позади себя в колени Эдварда, девушка выразительно посмотрела вверх.
— Нет. Для него уготована другая роль. Его тело, несмотря на безгрешность, пахнет грехом. Каждый миллиметр его кожи источает этот терпкий запах…
— Понятно… а мне бы хотелось в новом теле побыть юношей. Женские тела уже поднадоели, — зевнув, девушка вернула взгляд на Эдварда и, устроившись поудобнее, прикоснулась ладонями к его лицу, оглаживая, скользя пальцами от висков к затылку, пропуская сквозь них волосы. — У тебя появилось много новых седых прядей… ты опять чем-то увлекся?
— Я дал тому юнцу крылья… свои.
— Что?! Зачем ты это сделал? — резко переменившись в лице, девушка схватила Эдварда за воротник рубашки.
— У него не было крыльев… никогда. В отличие от тех, кто сам себя их лишил. Он не умеет мечтать, но я научу, осквернив его тело своими крыльями, — убирая от себя ее руки, он усмехнулся. — Мне не суждено было ими воспользоваться, ведь я отказался от небес.
— Ха-ха-ха! Неужели ты думаешь, что ангел протянет руку грешнику и покажет ему мечту? Тот, у кого есть крылья, никогда не обернется и не позовет за собой того, кто осквернил его, — зло рассмеявшись, девушка сложила руки перед собой, прикрывая грудь.
— Мне не нужно того, чего не может быть… я получу лишь то, что хочу.
— Кажется, я начинаю понимать тебя… твое извращенное представление о прекрасном говорит за тебя.
— Я утоплю его в грязи греха и протяну руку, когда он взмолится о спасении.
Свет из единственного в комнате окна заливал пол алыми и рыжими красками заката. Откуда-то издали доносился звон колокола, но тут же исчезал в первых каплях дождя, падающих на сухую землю. Умирающая в осени природа больше не вздыхала от него с облегчением, а продолжала увядать и вязнуть в грязи.
Забившись в угол кровати и крепко сжимая подушку, Луитер боязливо оглядывал пустую комнату. Каждый раз, когда угасало солнце, из темных углов появлялись жуткие твари со скользкими руками и длинными языками, которые холодными и влажными касаниями обвивали стан. Они раздвигали его ноги и с омерзительными влажными звуками проникали в тело, подавляя крики, заполняя собой и рот.
Страница 13 из 47
