— Нет ни дня, ни ночи… Лишь слова и голоса, угасающие в пустоте. Чего же ты ждешь? Лишенный крыльев… но всегда стремящийся в высь. Протягиваешь мне раскрытую ладонь… Зачем ты зовешь меня? По чему я так скучаю? Нет ни дня, ни ночи, лишь мои слова и чужие голоса…
Добавить в моё избранное
171 мин, 30 сек 5563
Все сопротивления были напрасны, и чем больше Луитер отталкивал их, тем больше их становилось. Во рту стоял несмываемый вкус горечи, а тело покрывалось царапинами и слизью, но она, высыхая, не оставляла под собой ни одной раны.
И сейчас, наблюдая, как последние лучи солнца теряются в тучах, Луитер дрожал, ощущая кожей чье-то присутствие.
— Они больше не придут, они насытились тобой и умерли, впитав твои крики. Но из их тел родятся новые, готовые пожирать каждый твой вздох и стон, — из дальнего угла медленным шагом приближался Эдвард, держа в руках перед собой небольшой поднос, накрытый белой салфеткой.
Луитер лишь еще больше напрягся, помня, что Эдвард не открывал двери и не заходил сюда.
— Я всегда был здесь, все эти ночи. Ты был прекрасен… каждая твоя судорога была идеальна, каждое движение красиво, каждый вздох невесом, — ощущая на запах его мысли, ответил Эдвард, остановившись в шаге от кровати. Что бы ни делали обитатели теней, Луитер не утратил своего изначального запаха. Другой бы уже смердел тленом и гнилью разложившейся души, а он все так же источал притягательный аромат. — Ты напряжен, но не боишься… ни меня, ни ночных гостей. Ты чувствуешь, как внутри твое сердце бьется иначе? Оно свободно от чужой воли и привязанностей, страхов и боли.
Луитер встряхнул головой, прогоняя наваждение. Каждое слово, произнесенное Эдвардом, рассыпалось разными тонами и голосами и вновь сплеталось, отдаваясь эхом истинного голоса.
— У тебя теперь есть крылья… но ты не сможешь больше мирно спать. Каждый твой сон будет воплощением той или иной мечты, и каждый раз она будет рушиться, разбиваться на сотни частей. Не жалей о них, они не настоящие. Реально лишь то, от чего ты можешь отречься, не задумываясь и не сожалея, — сняв с подноса салфетку, Эдвард открыл взгляду лежавшие на нем медицинские инструменты и плитку шоколада.
Луитер шумно сглотнул, глядя на поднос, на металлические предметы, в которых переливались последние упоминания света среди туч за окном. Он не чувствовал страха, но испытывал трепет перед неизвестностью намерений Эдварда. Луитеру казалось, что за неподдающееся исчислению время, проведенное в этом помещении, он забыл большую часть своей жизни. Точнее, не мог вспомнить, было ли что-нибудь вообще. Он помнил только цветные витражные окна церкви, голоса хора и звон колокола; яркий свет и вспышки боли, чьи-то слова и прикосновения, но и это казалось лишь сном. Он помнил Эдварда, его образ был самым ярким из всех; помнил, как видел его, смотрящего на разрушенную часовню. Было еще несколько нечетких образов, но эти люди казались совершенно незнакомыми. В голове возникали картины жестокого суда и окровавленные тела, которые, падая, подбирали с пола маски и, надев их, вновь вставали.
Луитер вздрогнул, словно его что-то укололо и, вспомнив о недавней боли, прикоснулся к спине. На ней не было тех горячих отростков, что он так силился вырвать. По-крайней мере, он не чувствовал под пальцами ничего, кроме озноба на коже и проступающих позвонков. Но слова Эдварда мешали мыслям о том, что это был лишь сон.
Поставив поднос на край кровати, Эдвард достал из-под нее несколько свечей и расставил их по полу.
— В грозу не стоит использовать электричество, — плавно зажигая свечи, произнес он за момент до того, как за окном сверкнула молния.
Закончив, он остановился возле кровати, всматриваясь в бледное лицо Луитера, которое приобретало мягкий оттенок от свечей.
Синяки под глазами подчеркивали его неимоверно усталый взгляд; длинные волосы спутанными локонами огибали узкие покатые плечи; несвойственные мужчине тонкие руки крепко держали подушку; стройные худые ноги были поджаты, а бледная кожа с проступающими венами дополняла вид. Можно было бы вполне подумать, что этот юноша провел не один год тяжкой работы где-то в подземельях, лишенный света и хорошей еды.
Тяжелый взгляд Луитера заметил среди острых медицинских приборов небольшую плитку шоколада. Он смотрел на нее не столько голодно, сколько заинтересованно. Он был чертовски голоден и даже не помнил, когда последний раз что-то ел и что именно это было, но не решался протянуть руку и взять ее.
— Хочешь кусочек? — подойдя ближе и присев одним коленом на кровать, Эдвард тоже взглянул на шоколад и медленно перевел взгляд на Луитера, огибая взглядом изящную шею и то, как приподнялся и вновь опустился кадык, когда юноша, чуть облизав губы, проглотил невидимый ком.
— Хочу… — повернув голову и посмотрев на него, Луитер кивнул. Его взгляд стал более четким и словно просящим разрешения.
— Можешь взять, — ровно ответил Эдвард, указывая рукой в сторону подноса и присаживаясь удобнее.
Проследив плавное указание руки, Луитер отложил в сторону подушку и, наклонившись вперед, осторожно приблизился к подносу. Немного помедлив, он все же приподнял плитку шоколада и отломил от нее одно звено. Кусочек, как и оговаривалось.
И сейчас, наблюдая, как последние лучи солнца теряются в тучах, Луитер дрожал, ощущая кожей чье-то присутствие.
— Они больше не придут, они насытились тобой и умерли, впитав твои крики. Но из их тел родятся новые, готовые пожирать каждый твой вздох и стон, — из дальнего угла медленным шагом приближался Эдвард, держа в руках перед собой небольшой поднос, накрытый белой салфеткой.
Луитер лишь еще больше напрягся, помня, что Эдвард не открывал двери и не заходил сюда.
— Я всегда был здесь, все эти ночи. Ты был прекрасен… каждая твоя судорога была идеальна, каждое движение красиво, каждый вздох невесом, — ощущая на запах его мысли, ответил Эдвард, остановившись в шаге от кровати. Что бы ни делали обитатели теней, Луитер не утратил своего изначального запаха. Другой бы уже смердел тленом и гнилью разложившейся души, а он все так же источал притягательный аромат. — Ты напряжен, но не боишься… ни меня, ни ночных гостей. Ты чувствуешь, как внутри твое сердце бьется иначе? Оно свободно от чужой воли и привязанностей, страхов и боли.
Луитер встряхнул головой, прогоняя наваждение. Каждое слово, произнесенное Эдвардом, рассыпалось разными тонами и голосами и вновь сплеталось, отдаваясь эхом истинного голоса.
— У тебя теперь есть крылья… но ты не сможешь больше мирно спать. Каждый твой сон будет воплощением той или иной мечты, и каждый раз она будет рушиться, разбиваться на сотни частей. Не жалей о них, они не настоящие. Реально лишь то, от чего ты можешь отречься, не задумываясь и не сожалея, — сняв с подноса салфетку, Эдвард открыл взгляду лежавшие на нем медицинские инструменты и плитку шоколада.
Луитер шумно сглотнул, глядя на поднос, на металлические предметы, в которых переливались последние упоминания света среди туч за окном. Он не чувствовал страха, но испытывал трепет перед неизвестностью намерений Эдварда. Луитеру казалось, что за неподдающееся исчислению время, проведенное в этом помещении, он забыл большую часть своей жизни. Точнее, не мог вспомнить, было ли что-нибудь вообще. Он помнил только цветные витражные окна церкви, голоса хора и звон колокола; яркий свет и вспышки боли, чьи-то слова и прикосновения, но и это казалось лишь сном. Он помнил Эдварда, его образ был самым ярким из всех; помнил, как видел его, смотрящего на разрушенную часовню. Было еще несколько нечетких образов, но эти люди казались совершенно незнакомыми. В голове возникали картины жестокого суда и окровавленные тела, которые, падая, подбирали с пола маски и, надев их, вновь вставали.
Луитер вздрогнул, словно его что-то укололо и, вспомнив о недавней боли, прикоснулся к спине. На ней не было тех горячих отростков, что он так силился вырвать. По-крайней мере, он не чувствовал под пальцами ничего, кроме озноба на коже и проступающих позвонков. Но слова Эдварда мешали мыслям о том, что это был лишь сон.
Поставив поднос на край кровати, Эдвард достал из-под нее несколько свечей и расставил их по полу.
— В грозу не стоит использовать электричество, — плавно зажигая свечи, произнес он за момент до того, как за окном сверкнула молния.
Закончив, он остановился возле кровати, всматриваясь в бледное лицо Луитера, которое приобретало мягкий оттенок от свечей.
Синяки под глазами подчеркивали его неимоверно усталый взгляд; длинные волосы спутанными локонами огибали узкие покатые плечи; несвойственные мужчине тонкие руки крепко держали подушку; стройные худые ноги были поджаты, а бледная кожа с проступающими венами дополняла вид. Можно было бы вполне подумать, что этот юноша провел не один год тяжкой работы где-то в подземельях, лишенный света и хорошей еды.
Тяжелый взгляд Луитера заметил среди острых медицинских приборов небольшую плитку шоколада. Он смотрел на нее не столько голодно, сколько заинтересованно. Он был чертовски голоден и даже не помнил, когда последний раз что-то ел и что именно это было, но не решался протянуть руку и взять ее.
— Хочешь кусочек? — подойдя ближе и присев одним коленом на кровать, Эдвард тоже взглянул на шоколад и медленно перевел взгляд на Луитера, огибая взглядом изящную шею и то, как приподнялся и вновь опустился кадык, когда юноша, чуть облизав губы, проглотил невидимый ком.
— Хочу… — повернув голову и посмотрев на него, Луитер кивнул. Его взгляд стал более четким и словно просящим разрешения.
— Можешь взять, — ровно ответил Эдвард, указывая рукой в сторону подноса и присаживаясь удобнее.
Проследив плавное указание руки, Луитер отложил в сторону подушку и, наклонившись вперед, осторожно приблизился к подносу. Немного помедлив, он все же приподнял плитку шоколада и отломил от нее одно звено. Кусочек, как и оговаривалось.
Страница 14 из 47
