— Нет ни дня, ни ночи… Лишь слова и голоса, угасающие в пустоте. Чего же ты ждешь? Лишенный крыльев… но всегда стремящийся в высь. Протягиваешь мне раскрытую ладонь… Зачем ты зовешь меня? По чему я так скучаю? Нет ни дня, ни ночи, лишь мои слова и чужие голоса…
Добавить в моё избранное
171 мин, 30 сек 5570
Двое из них, обладавших целым телом, встали и, не разгибаясь, подняли Луитера за руки и ноги.
Выйдя из воды на пару шагов, они бросили его к ногам Эдварда.
Упав на бок, Луитер закашлялся. Изо рта вытекала невыносимо горькая вода, позволяя легким вновь наполняться воздухом.
Эдвард щелкнул пальцами, и тела, все еще стремящиеся выползти на берег, остановились. А те двое, что стояли, в это же мгновение упали, разбивая сгнившую плоть о землю.
Луитер тяжело и шумно дышал, чувствуя, как по холодным щекам скатываются горячие слезы.
— Не сдаешься, да? Ты не мой пленник, но и свободным никогда не был. Я отдал тебе свободу, но она связана со мной… Ангел, взмывший в небо, никогда не протянет руку грешнику, смотрящему на него с земли. Можно поймать Ангела, вырвать ему крылья вместе с душой, но нельзя заставить перестать стремиться ввысь. Лишенный крыльев, он будет скучать по небесам, но никогда их не забудет. Воздушные замки мечты никогда не разрушатся, потому что невозможно перестать мечтать о них. Всегда найдется тот, кто будет звать и манить и так же скучать по падшим… — присев, Эдвард стянул с Луитера мокрую одежду и, накинув на него свой пиджак, поднял на руки. Его голос переливался сотней тонов, звуча неповторимо красиво, а печальные оттенки рисовали несуществующие картины.
Глава 4
Что чувствует охотник, видя в прицеле ружья статного оленя? Или садовник, с трепетом выращивающий розовые кусты, а затем срезающий самые красивые цветы? Их ощущения сходятся на мгновение, но остаются различны. Один убивает то, что всегда было вдали от него и он никогда прежде этого не видел, а второй убивает то, за чем наблюдал длительное время и заботился о каждом проявлении. Каждый изощрен в том, что достойно оценивает, и готов придать это минутному триумфу созерцания или же вековому искусству таксидермии. Животное навсегда остановится в грациозном движении и будет наблюдать стеклянными глазами за своим убийцей, а розы быстро умрут, постыдно опустив головы и обронив высохшие лепестки. Об их былой красоте никто не вспомнит, ведь их место займут новые, но и их время недолго.
И охотник, и садовник восхищены тем, что видят, но один восхищается грациозностью и красотой, которой желает украсить интерьер, а другой гордится тем, что вырастил то, что вызывает восхищение. Но каждый из них, обрывая чужую жизнь, не чувствует жалости.
Тонкие пальцы достали иглу из стеклянной посудины, наполненной прозрачной жидкостью. Держа иглу между пальцев, Эдвард вдел в ее ушко шелковую нить, конец которой перекусил зубами. Ему в какой-то степени нравился этот скрип рвущейся нити, и он редко разрезал ее ножницами, лишь тогда, когда она неизбежно заканчивалась, соединяя концы плоти друг с другом. Каждый наложенный им стежок был ровным и аккуратным… и с каждым новым движением превращался в такой же шов.
Зажав иглу в зубах, он взял несколько кусочков белой ткани и небольшую колбу с прозрачной жидкостью.
Эдвард зашел в одну из палат и включил свет, который тут же ярко осветил небольшую комнату с кушеткой у стены и столиком напротив. На кушетке лежал Луитер, стараясь полностью скрыться под пиджаком, который был на него накинут. Он поджал ноги и крепко обхватил себя за плечи, дрожа всем телом. Мокрые волосы рассекали белую простыню черными длинными прядями, а грязная вода с них впитывалась в ткань. Эдвард присел на кушетку — и Луитер сжался еще сильнее, подсознательно желая отстраниться как можно дальше.
— Тебе понравилась твоя прогулка? — откинув пиджак, упавший на пол с тяжелым мокрым звуком, Эдвард провел тыльной стороной ладони по щиколотке Луитера, намеренно задевая глубокий порез на ней. Кожа под его прикосновениями была холодной, ее не согревала даже рана. Этот порез оставили утопленники, которые, подчинившись словам Эдварда, выбросили юношу на берег.
Луитер медленно помотал головой, стирая слезу со щеки об уже мокрую простынь. В горле до сих пор было горько, а тело изнывало от боли, слабости и голода. Ему казалось, что нет ничего более отвратительного и жуткого после лицезрения трупов родителей, но он ошибся. Гниющие и распадающиеся тела утопленников, их руки с торчащими костями, невыносимый запах гнили и ила вызывали еще большее отвращение… и страх. Страх перед Эдвардом. Если раньше его натура была неизвестна, то сейчас к этому прибавилось нечто темное и зловещее.
— Я же говорил, ты не сможешь сбежать… и я спасу тебя, что бы ты ни затеял. Везде есть трупы, а они не могут ослушаться меня… но… я могу опоздать, — обхватив ладонью стопу, Эдвард заставил Луитера выпрямить ногу.
Чуть поворачивая ее, чтобы было удобнее осмотреть рану, он успокаивающе погладил по колену, замечая испуганный взгляд.
— Мне не хочется, чтобы ты терзал себя и искал спасения в смерти. Не бойся меня и просто будь послушным… — спускаясь поглаживаниями от колена к ране на голени, Эдвард улыбнулся краем губ, к которому перекатил иглу.
Выйдя из воды на пару шагов, они бросили его к ногам Эдварда.
Упав на бок, Луитер закашлялся. Изо рта вытекала невыносимо горькая вода, позволяя легким вновь наполняться воздухом.
Эдвард щелкнул пальцами, и тела, все еще стремящиеся выползти на берег, остановились. А те двое, что стояли, в это же мгновение упали, разбивая сгнившую плоть о землю.
Луитер тяжело и шумно дышал, чувствуя, как по холодным щекам скатываются горячие слезы.
— Не сдаешься, да? Ты не мой пленник, но и свободным никогда не был. Я отдал тебе свободу, но она связана со мной… Ангел, взмывший в небо, никогда не протянет руку грешнику, смотрящему на него с земли. Можно поймать Ангела, вырвать ему крылья вместе с душой, но нельзя заставить перестать стремиться ввысь. Лишенный крыльев, он будет скучать по небесам, но никогда их не забудет. Воздушные замки мечты никогда не разрушатся, потому что невозможно перестать мечтать о них. Всегда найдется тот, кто будет звать и манить и так же скучать по падшим… — присев, Эдвард стянул с Луитера мокрую одежду и, накинув на него свой пиджак, поднял на руки. Его голос переливался сотней тонов, звуча неповторимо красиво, а печальные оттенки рисовали несуществующие картины.
Глава 4
Что чувствует охотник, видя в прицеле ружья статного оленя? Или садовник, с трепетом выращивающий розовые кусты, а затем срезающий самые красивые цветы? Их ощущения сходятся на мгновение, но остаются различны. Один убивает то, что всегда было вдали от него и он никогда прежде этого не видел, а второй убивает то, за чем наблюдал длительное время и заботился о каждом проявлении. Каждый изощрен в том, что достойно оценивает, и готов придать это минутному триумфу созерцания или же вековому искусству таксидермии. Животное навсегда остановится в грациозном движении и будет наблюдать стеклянными глазами за своим убийцей, а розы быстро умрут, постыдно опустив головы и обронив высохшие лепестки. Об их былой красоте никто не вспомнит, ведь их место займут новые, но и их время недолго.
И охотник, и садовник восхищены тем, что видят, но один восхищается грациозностью и красотой, которой желает украсить интерьер, а другой гордится тем, что вырастил то, что вызывает восхищение. Но каждый из них, обрывая чужую жизнь, не чувствует жалости.
Тонкие пальцы достали иглу из стеклянной посудины, наполненной прозрачной жидкостью. Держа иглу между пальцев, Эдвард вдел в ее ушко шелковую нить, конец которой перекусил зубами. Ему в какой-то степени нравился этот скрип рвущейся нити, и он редко разрезал ее ножницами, лишь тогда, когда она неизбежно заканчивалась, соединяя концы плоти друг с другом. Каждый наложенный им стежок был ровным и аккуратным… и с каждым новым движением превращался в такой же шов.
Зажав иглу в зубах, он взял несколько кусочков белой ткани и небольшую колбу с прозрачной жидкостью.
Эдвард зашел в одну из палат и включил свет, который тут же ярко осветил небольшую комнату с кушеткой у стены и столиком напротив. На кушетке лежал Луитер, стараясь полностью скрыться под пиджаком, который был на него накинут. Он поджал ноги и крепко обхватил себя за плечи, дрожа всем телом. Мокрые волосы рассекали белую простыню черными длинными прядями, а грязная вода с них впитывалась в ткань. Эдвард присел на кушетку — и Луитер сжался еще сильнее, подсознательно желая отстраниться как можно дальше.
— Тебе понравилась твоя прогулка? — откинув пиджак, упавший на пол с тяжелым мокрым звуком, Эдвард провел тыльной стороной ладони по щиколотке Луитера, намеренно задевая глубокий порез на ней. Кожа под его прикосновениями была холодной, ее не согревала даже рана. Этот порез оставили утопленники, которые, подчинившись словам Эдварда, выбросили юношу на берег.
Луитер медленно помотал головой, стирая слезу со щеки об уже мокрую простынь. В горле до сих пор было горько, а тело изнывало от боли, слабости и голода. Ему казалось, что нет ничего более отвратительного и жуткого после лицезрения трупов родителей, но он ошибся. Гниющие и распадающиеся тела утопленников, их руки с торчащими костями, невыносимый запах гнили и ила вызывали еще большее отвращение… и страх. Страх перед Эдвардом. Если раньше его натура была неизвестна, то сейчас к этому прибавилось нечто темное и зловещее.
— Я же говорил, ты не сможешь сбежать… и я спасу тебя, что бы ты ни затеял. Везде есть трупы, а они не могут ослушаться меня… но… я могу опоздать, — обхватив ладонью стопу, Эдвард заставил Луитера выпрямить ногу.
Чуть поворачивая ее, чтобы было удобнее осмотреть рану, он успокаивающе погладил по колену, замечая испуганный взгляд.
— Мне не хочется, чтобы ты терзал себя и искал спасения в смерти. Не бойся меня и просто будь послушным… — спускаясь поглаживаниями от колена к ране на голени, Эдвард улыбнулся краем губ, к которому перекатил иглу.
Страница 19 из 47
