Окна Воздушных Замков

Губернатор внезапно умер от сердечного приступа, однако на его теле обнаружилось множество ссадин и даже перелом грудины. Когда он испустил последний вздох, то жена не раз ударила его в грудь и живот. Затем, когда она сообщила о смерти супруга, почтить его пришел друг и, оставшись наедине, так же одарил ударами. А подчиненные, когда везли тело в морг, несколько раз уронили его по пути. А как плакали его родственники над гробом… их слезы были от осознания счастья наживы, ведь все, что он заработал, досталось им, хотя все и было так умело скрыто за отчаянием и печалью, — взяв ключ с невысокого стола, заваленного множеством бумаг, Эдвард открыл им весьма массивный шкаф. — Я наблюдал за тем, как люди, до этого буквально пресмыкающиеся пред ним, искусно изображали скорбь, при этом всеми мыслями проклиная его. Подобный спектакль нельзя увидеть в театре и нельзя сыграть по сценарию.

Луитер хотел сказать о том, как это ужасно, но замолчал, когда Эдвард достал из шкафа большой футляр и открыл его, показывая черную виолончель.

— Сыграешь для меня? — достав смычок, Эдвард плавно провел им по воздуху. И когда Луитер отрицательно помотал головой, то Эдвард почти разочарованно улыбнулся. — Сыграй для меня… я видел в твоих мыслях воспоминания о том, как ты играл на виолончели в церкви.

— Тогда ты должен был увидеть и то, как я на ней играл… учитель всегда кричал на меня, говоря, что я играю неправильно, — Луитер скромно сложил руки перед собой, чуть поводя плечами, ему всегда было стыдно, когда учитель был недоволен его игрой в церковном хоре и больно ударял смычком по пальцам.

— Этого я знать не могу, пока не услышу, — Эдвард подошел к нему, аккуратно беря за руку и вкладывая в ладонь смычок. Он видел, что Луитер умел играть, но услышать этого в чужой душе не мог. Будучи ценителем музыки, тем более столь изысканной, как сыгранной на виолончели, он давно скучал по ней.

— Я не уверен, что смогу, — Луитер неуверенно сжал вложенную в его руку вещь, на осязание вспоминая, каково это.

— Попробуй, никто не осудит.

Луитер подошел к музыкальному инструменту и, достав его из футляра, провел пальцами по грифу, дрожа. Он думал о том, что, при всей извращенности взглядов Эдварда, едва ли ему понравится неумелая игра.

Собравшись с мыслями, силами и тайным желанием все-таки попытаться сделать это, Луитер осторожно коснулся струн смычком. Его размеренные движения превращались в легкую и плавную мелодию, грустную и прозрачную, проходящую сквозь мысли. Он не ошибался в нотах, играя и помня ее лишь отдаленно.

Эдвард не столько слушал, сколько наблюдал, как Луитер плавно и грациозно управлялся с инструментом. Его руки совершали настолько ровные и мягкие движения, что завораживали.

Постепенно Луитер играл более уверенно, искренне стараясь. Его сердце билось в унисон мелодии, сплетаясь с ней. Он никогда не думал, что способен на это, ведь обычно всегда ошибался, либо рука сама соскальзывала со струн. Но сейчас он не боялся, что его кто-то осудит, ведь учителя здесь не было.

— Это было прекрасно, — Эдвард поаплодировал исполнению Луитера, когда тот закончил. Хотя мелодия прошла почти мимо, он смог уловить куда более яркую и красивую мелодию чужой души, воплощенную движениями рук, подчиняющихся ей.

— Спасибо, — щеки Луитера залились по-детски алым румянцем смущения, ведь никто и никогда не хвалил его игру. Он играл не настолько часто и хорошо, потому что его учебу в этом приходилось откладывать, когда учитель ударял по рукам слишком сильно.

— Музыка описывает многое из жизни… как ты думаешь, как бы звучала смерть? — подойдя к нему, Эдвард провел пальцами по струнам виолончели.

— Есть погребальные мелодии… — Луитер вздрогнул, заглянув в глаза, которые смотрели словно в самое сердце.

— Не погребение, а сама смерть.

— Смерть? Наверное, что-то громкое и резкое, ведь умирать больно… или наоборот, простая тишина.

— Тишина вполне вероятна… ведь смерть заставляет замолчать, — Эдвард опустил взгляд к рукам Луитера, наблюдая за тем, как тот сильно сжимает смычок.

— А ты… смертен?

— Как и все, — он лукаво улыбнулся, возвращаясь взглядом к смущенному лицу, наблюдая в нем странное смятение и задумчивость, граничащую с нерешительностью.

Все внутри Луитера начинало дрожать, ощущая нечто недоброе со стороны Эдварда, словно он хотел сделать что-то плохое.

— Зачем ты захотел послушать, как я играю? — отступив на шаг назад, выпуская смычок и виолончель из рук, Луитер еще более четко ощутил нечто странное, холодящее сердце.

— Чтобы запомнить это в тебе до того момента, пока мы снова не увидимся, — Эдвард не поймал инструмент, позволив ему с гулким ударом упасть на пол.

— Что? О чем ты? — отступать больше было некуда, и Луитер уперся спиной в стену, глядя на источник своего страха.

— Сейчас ты еще слишком боишься меня…