Окна Воздушных Замков

Они страшились сумасшествия, в которое сами вводили и истязали. Их не пугали трупы, идущие за ними, их пугало сумасшествие. Каждый истязатель боится участи своих жертв. Поэтому чем больше пациентов имел когда-то врач, тем быстрее он бежал от своего страха, ведь он помнил, как выглядел в глазах тех, кто молил остановиться. Это был настоящий страх, неприкрытый и отчетливый, таким страхом дети боятся оставаться одни в темноте, ведь в ней они видят все свои страхи вместе взятые.

Приоткрыв глаза, Луитер увидел пустую палату, покрытую вечерним полумраком. Тело ощутимо пронизывал озноб, который лишь усилился, когда он приподнялся с пола, пытаясь осмотреться. Мысли казались непривычно легкими и податливыми, ничто не сдавливало их и не держало в состоянии полусна. Встав, он подошел к кровати, стоявшей в углу. Ноги едва держали, а все внутри изнывало от усталости, разом окатившей тело, как только он сделал шаг. Опираясь плечом о стену, Луитер сжал на груди больничную рубашку, ощущая дикий ритм своего сердца. Оно неистово билось, словно радуясь тому, что живо, оповещая об этом каждую клеточку тела.

Стянув тонкое покрывало с постели, он накинул его на плечи. Тело было настолько слабо, что даже легкая ткань казалась тяжким камнем, лежащим на плечах. Луитеру так хотелось просто лечь и заснуть, но что-то словно претило этому, запрещая угасать. Он отрывочно помнил различные события, кажущиеся фрагментами разных картин… разных жизней. Но в каждой из этих жизней было нечто общее, что-то, что рушило предыдущую.

Возле огромных кованых ворот стоял мужчина и смотрел на опустевшее здание психиатрической клиники. Ни в одном из ее окон не было света. Она не заснула, она — умерла. И даже тайны, что помнят ее стены, не способны продлить ее жизни. Да и едва ли это было тайной, ведь каждый так или иначе знает, что подобные места полны боли и потерь. В боли терялось сознание, которое без остатка растворялось в навязываемом сумасшествии.

Эдвард откинул с волос снежинки, упавшие на них. Среди седых прядей осталось лишь несколько темных, а тонкие пальцы плавно отрясали вновь оседающий снег.

Почти развернувшись и уйдя, он остановился, слыша робкий скрип парадных дверей клиники. На пороге стоял Луитер, опираясь плечом о дверь. Он едва стоял на ногах и явно чудом держался в сознании, но, увидев Эдварда, сделал в его сторону несколько резких шагов из последних сил.

Подойдя к нему, Эдвард молча наблюдал за тем, как Луитер сделал еще шаг и, пошатнувшись, пал перед ним на колени.

— Прости меня… — одними губами проговорил Луитер, протягивая руку, словно пытаясь ухватиться за свое же сознание.

— За что? — поймав его ладонь и осторожно сжав ее, ощущая даже за легким прохладным ветром ее холодность, Эдвард прикрыл глаза, скрывая за темными ресницами их бесцветность.

— Прости меня… я не спас тебя… — отрывисто прошептал Луитер, приподнимая голову. Его яркие глаза казались нереальными самоцветами в серости и белизне пришедшей зимы.

— Нельзя спасти от бездны, в которую вступают по своей воле. А я же не в праве просить прощения, потому что обрек тебя на долгие муки из-за своей слепоты к истине, — плавно отпустив его руку, Эдвард проводил взглядом то, как она почти бесчувственно опустилась, касаясь легкого снега на земле. — За мой грех ты лишился крыльев, но я же и осквернил тебя, отдав свои… я запятнал все, к чему прикоснулся.

— Тебя ослепило то, что я был создан для тебя? — Луитер все так же смотрел в серые глаза, ожидая ответа. Он многое вспомнил, но это было почти бессмысленными и отрывочными образами.

— Нет. Меня слепила тайна, потаенная в твоей душе… она казалась мне печальной и прекрасной. Но тайна оказалась шрамом, оставленным мной же, — подступив на полшага ближе, Эдвард чуть склонил голову. — Какой грешник не мечтает о патере, который бы простил каждый грех?

— Разве есть что-то… в чем бы ты мог покаяться? — подняв руки, Луитер схватился за края белого халата, держась за них и слегка приподнимаясь.

— Увы, эти грехи нельзя простить, — покрывая своими ладонями дрожащие руки, сжимающие тонкую ткань, Эдвард ощутил яркую и оглушительную боль в чужой душе. — Но… покаяние ведь не подразумевает прощение? Я истязал тебя, наблюдал за тобой, за каждым робким жестом. Я убил тебя, вновь желая прикоснуться к столь трепетному и прекрасному созданию.

— Зачем? Ведь я уже был осквернен… — привстав, держась за Эдварда, произнес Луитер, глядя в серые пустые глаза.

— Порой порочность притягательнее невинности, — тихо ответил тот, замечая в чужих глазах исчезающее сознание.

— Браво! Какая сцена, какие декорации, какие речи, — монотонно и неспешно хлопая ладонями, говорил Дэмиен, стоявший подле массивной ограды у ворот. — Живая игра всегда привлекательнее театра марионеток. Только вот… к чему она?

— Чтобы занавесу было что закрыть, — усмехнувшись, Эдвард поднял Луитера на руки и повернулся в сторону ворот.