Настоящий сборник представляет собой коллекцию из пяти произведений, написанных в жанре готической новеллы.
Добавить в моё избранное
145 мин, 12 сек 7591
Будешь тянуть жребий вместе со всеми…
Ганс понемногу перевёл дух. Он смотрел из чердачного люка на калек, которые сбрасывали с себя рубища, обнажая свои нелепые тела и становясь от этого ещё уродливее и страшнее. А от разговоров их и вовсе бросало в дрожь.
— Но Зиберту же вы отдаёте голову без жребия! — спорил один из слепцов.
— Ты, Руди, совсем выжил из ума, — отвечали ему. — Зиберту в любом случае надо отдать голову, не будет же он ходить без головы!
— Не хнычь, Руди. Тебе с гнилой рукой больше милостыни подавать будут.
— А, идите вы к чёрту! — кипятился слепец, которого звали Руди. — Мне нужна новая правая рука!
— Получишь её, коли удачно бросишь кости.
Ганс вдруг подумал о жене. Она ведь ничего не знает. Она может войти в избу и попасть в лапы к этим демонам!
Слепец с сильными руками вышел на середину избы и стукнул об пол палкой, привлекая к себе внимание.
— Значит, так, — объявил он. — Голову отдадим Зиберту. Остальное будем делить.
— Правильно, Гюнт! — загудели слепцы. — Остальное поделим по жребию, как всегда делаем!
— Мне-то правая рука не нужна, — продолжал Гюнт, — так что твои, Руди, шансы заполучить её повышаются.
— А ноги? Ноги? — чуть ли не хором заголосило сразу трое или четверо.
Ноги для слепцов были, пожалуй, самой большой ценностью из того, что называлось телом Якоба Герштеккера. Слепцы их ощупывали с особенным вожделением.
— Хороши ножки! — причмокивали они. — На них до самого Нюрнберга дойдёшь, а то и того дальше — до блаженной Италии…
— На каждую ногу будем бросать кости отдельно, — сказал Руди, — так, как мы это делали в Остенвальде. Затем разыграем живот, грудь и по отдельности — руки…
— Я требую отдать мне живот без жребия! — тонким голосом проверещал низенький слепой. — Я не менял живота без малого девяносто лет, и если бы у вас были глаза, вы бы увидели, что из меня уже вываливаются сгнившие кишки! Пощупайте! Чувствуете, как лопается кожа?…
— Ну уж нет, Шютц, — злобно отрезал Руди. — Ты будешь бросать кости вместе со всеми.
Остальные согласно закивали:
— Правильно! Не давать ему поблажки! Это из-за него мы не видим света, пусть мучается…
Внезапно они смолкли и насторожились. Со стороны тропы донёсся приближающийся конский топот. Гюнт сдавил писарю рот, чтоб не вздумал крикнуть. Слышно было, как лошадь ночного гостя остановилась и всхрапывает у крыльца, как сам гость, громко отдуваясь, подходит к двери.
Он ещё не вошёл, а Ганс уже понял, кто это. Из города вернулся работник!
— Алоиз, стой! — закричал он срывающимся голосом. — Не входи в дом! Беги!
Но крик его от волнения получился слишком тихим. Дверь распахнулась, и в её проёме возник молодой бородач в лихо сдвинутой набок матерчатой шапке с пером. Алоиза качало от выпитого пива. Нетвёрдыми шагами он вошёл в полумрак избы, остановился и завертел головой.
— Беги! — ещё громче крикнул Ганс, но было уже поздно. Тёмные фигуры кинулись на бородача со всех сторон.
— Эй! Вы кто? Пустите меня! — заголосил было работник, но слепцы повалили его и принялись душить.
Ганс с содроганием смотрел, как тело распластанного на полу Алоиза бьётся в предсмертных судорогах.
Задушивший его Гюнт выпрямился.
— Ну, Шютц, твои шансы получить новое брюхо удвоились, — пропыхтел он, скалясь в ухмылке. — Теперь мы имеем два новых живота, две новых груди, четыре ноги, четыре руки и одну голову. Такого славного улова у нас не бывало много лет!
— В Остенвальде мы тоже неплохо поживились, — сказал басом слепец по имени Килькель. — Помните верзилу-бочара?
— Тебе досталась его голова, — сказал Руди.
— Да, и её узнал тот малый в Тюбингене, — подтвердил Килькель. — Из-за моей новой головы мы чуть не погорели!
— Это потому, что мы не разукрасили её синяками, чтоб её никто не узнал, — рассудительно сказал Николаус — слепец с одной здоровой ногой и с одной дряхлой, отчего при ходьбе он сильно хромал. — Голову надо будет отделать как следует, а то не оберёмся хлопот. Так и на костёр угодить недолго.
— Нас всё равно сожгут, рано или поздно, — мрачно заметил Руди.
Гюнт принюхался.
— Скоро рассвет, — сказал он. — Торопитесь с заклинаниями, а то не успеете. А я пока приставлю Зиберту новую голову…
Он взял большой ржавый нож, наклонился над бородачом и перерезал ему шею. Затем, держа отрезанную голову в обеих руках, приблизился к сидевшей на скамье жуткой безголовой фигуре, нашёл на ней шею и приставил к ней голову.
Ганс следил за его действиями, цепенея от ужаса. А когда слепец, придерживая голову на плечах своего товарища, начал произносить заклинание, горло Кмоха сдавил безумный страх. Магические слова не принадлежали ни одному из земных языков.
Ганс понемногу перевёл дух. Он смотрел из чердачного люка на калек, которые сбрасывали с себя рубища, обнажая свои нелепые тела и становясь от этого ещё уродливее и страшнее. А от разговоров их и вовсе бросало в дрожь.
— Но Зиберту же вы отдаёте голову без жребия! — спорил один из слепцов.
— Ты, Руди, совсем выжил из ума, — отвечали ему. — Зиберту в любом случае надо отдать голову, не будет же он ходить без головы!
— Не хнычь, Руди. Тебе с гнилой рукой больше милостыни подавать будут.
— А, идите вы к чёрту! — кипятился слепец, которого звали Руди. — Мне нужна новая правая рука!
— Получишь её, коли удачно бросишь кости.
Ганс вдруг подумал о жене. Она ведь ничего не знает. Она может войти в избу и попасть в лапы к этим демонам!
Слепец с сильными руками вышел на середину избы и стукнул об пол палкой, привлекая к себе внимание.
— Значит, так, — объявил он. — Голову отдадим Зиберту. Остальное будем делить.
— Правильно, Гюнт! — загудели слепцы. — Остальное поделим по жребию, как всегда делаем!
— Мне-то правая рука не нужна, — продолжал Гюнт, — так что твои, Руди, шансы заполучить её повышаются.
— А ноги? Ноги? — чуть ли не хором заголосило сразу трое или четверо.
Ноги для слепцов были, пожалуй, самой большой ценностью из того, что называлось телом Якоба Герштеккера. Слепцы их ощупывали с особенным вожделением.
— Хороши ножки! — причмокивали они. — На них до самого Нюрнберга дойдёшь, а то и того дальше — до блаженной Италии…
— На каждую ногу будем бросать кости отдельно, — сказал Руди, — так, как мы это делали в Остенвальде. Затем разыграем живот, грудь и по отдельности — руки…
— Я требую отдать мне живот без жребия! — тонким голосом проверещал низенький слепой. — Я не менял живота без малого девяносто лет, и если бы у вас были глаза, вы бы увидели, что из меня уже вываливаются сгнившие кишки! Пощупайте! Чувствуете, как лопается кожа?…
— Ну уж нет, Шютц, — злобно отрезал Руди. — Ты будешь бросать кости вместе со всеми.
Остальные согласно закивали:
— Правильно! Не давать ему поблажки! Это из-за него мы не видим света, пусть мучается…
Внезапно они смолкли и насторожились. Со стороны тропы донёсся приближающийся конский топот. Гюнт сдавил писарю рот, чтоб не вздумал крикнуть. Слышно было, как лошадь ночного гостя остановилась и всхрапывает у крыльца, как сам гость, громко отдуваясь, подходит к двери.
Он ещё не вошёл, а Ганс уже понял, кто это. Из города вернулся работник!
— Алоиз, стой! — закричал он срывающимся голосом. — Не входи в дом! Беги!
Но крик его от волнения получился слишком тихим. Дверь распахнулась, и в её проёме возник молодой бородач в лихо сдвинутой набок матерчатой шапке с пером. Алоиза качало от выпитого пива. Нетвёрдыми шагами он вошёл в полумрак избы, остановился и завертел головой.
— Беги! — ещё громче крикнул Ганс, но было уже поздно. Тёмные фигуры кинулись на бородача со всех сторон.
— Эй! Вы кто? Пустите меня! — заголосил было работник, но слепцы повалили его и принялись душить.
Ганс с содроганием смотрел, как тело распластанного на полу Алоиза бьётся в предсмертных судорогах.
Задушивший его Гюнт выпрямился.
— Ну, Шютц, твои шансы получить новое брюхо удвоились, — пропыхтел он, скалясь в ухмылке. — Теперь мы имеем два новых живота, две новых груди, четыре ноги, четыре руки и одну голову. Такого славного улова у нас не бывало много лет!
— В Остенвальде мы тоже неплохо поживились, — сказал басом слепец по имени Килькель. — Помните верзилу-бочара?
— Тебе досталась его голова, — сказал Руди.
— Да, и её узнал тот малый в Тюбингене, — подтвердил Килькель. — Из-за моей новой головы мы чуть не погорели!
— Это потому, что мы не разукрасили её синяками, чтоб её никто не узнал, — рассудительно сказал Николаус — слепец с одной здоровой ногой и с одной дряхлой, отчего при ходьбе он сильно хромал. — Голову надо будет отделать как следует, а то не оберёмся хлопот. Так и на костёр угодить недолго.
— Нас всё равно сожгут, рано или поздно, — мрачно заметил Руди.
Гюнт принюхался.
— Скоро рассвет, — сказал он. — Торопитесь с заклинаниями, а то не успеете. А я пока приставлю Зиберту новую голову…
Он взял большой ржавый нож, наклонился над бородачом и перерезал ему шею. Затем, держа отрезанную голову в обеих руках, приблизился к сидевшей на скамье жуткой безголовой фигуре, нашёл на ней шею и приставил к ней голову.
Ганс следил за его действиями, цепенея от ужаса. А когда слепец, придерживая голову на плечах своего товарища, начал произносить заклинание, горло Кмоха сдавил безумный страх. Магические слова не принадлежали ни одному из земных языков.
Страница 22 из 41
