Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15864
Все те же темные, почти черные ели с раскидистыми ветвями, сосны, березки, дубки. Деревья разные, живые и мертвые, равнодушно цепляющие его по пути, тянущие к нему свои кривые голые лапы-ветви, а под ногами жижа из грязи и гниющих листьев — снег к полудню стаял, а земля еще не успела промерзнуть.
Медведь не нападал. В голове мелькнула слабенькая надежда — может быть, плюнул на них медведь?! Но трезвый разум подсказывал — нет, он еще себя покажет. Поэтому его свободная рука не оставляла ружье.
По дороге девочка постоянно плакала, и он останавливался кормил ее последними припасами, укачивал, уговаривал ее помолчать — и она затихала на время, но потом спустя некоторое время снова начинала подавать голос, невыносимо резкий в намертво — уснувшем царстве леса. Менять пеленки не мог. Берег. Целый мешок загаженного тряпья за спиной, а чистых тряпок почти не осталось.
Прошел еще час. Судя по всему, было около двух часов дня. Серое унылое небо дарило такой же серый, унылый свет и было темновато, хотя до вечера еще было время. От постоянного напряжения, физического и морального, от режущего кожу холода, угасали и без того мизерные силы, и гудела как церковный колокол голова. Иногда голова болела так, что свет впереди него становился мутным как в тумане. Мышцы и кости ломило так, словно они в слесарские тиски попали. Нет. Все. Стоп. Иван сделал привал. Покормил девочку — хлеб еще был, а вот с яичным желтком было худо. Половинка от него, завернутая в газетный обрывок. Он и пошел на обед девочке. Та долго артачилась, не принимая опостылевшую пищу из жеваного хлеба и яичного желтка. Но Иван почти насильно впихнул кашицу ей в рот. Затем распеленал. В нос ему ударил резкий запах детских нечистот. От резкого холода девочка зашлась в захлебывающемся, но беззвучном, осипшем крике.
— А что делать то! Нужно! — крикнул ей Иван. И от увиденного, протянул с досадой:
— Вот бляха муха…
В низу у девочки, до самых пяток, собрались внушительные массы уже загустевшего кала. Прикрыв ребенка плащом, на ощупь, первой попавшейся под руки тряпкой, он вытер девочку — так то будет лучше. Тряпку выкинул подальше, сначала хотел закопать ее, чтобы зверье не пошло по следу, но вспомнил, что медведь все равно караулит их где-то рядом, и плюнул.
… Медведь появился через час, когда Иван пробирался сквозь кладбище поваленных бурей сосен. Он появился сбоку от Ивана, даже не столько он появился, сколько Иван сам вышел на него — зверь просто поджидал его, затаившись у огромного вывороченного с корнем дуба. Когда Иван был шагах в двадцати, он спокойно и лениво вышел из своего укрытия и не спеша, словно чтобы поприветствовать старого знакомого, молча направился к Ивану. Но затем, с каждым шагом, его тело пригибалось в атакующую позу все ниже и ниже, его шаг становился все быстрее, и его маленькие желтые глазки уже не смотрели по сторонам, а были направлены в глаза Ивану.
Иван не особенно то и испугался. Знал что встретится. Вот и встретились. Первой мыслью Ивана было схватить ружье, но он правильно оценил ситуацию и, прижимая к себе ребенка, привычно побежал прочь от зверя…
Медведь играл свою игру и гнал человека по лесу, то настигая его, то легка отставая, пропадая из вида, но Иван всегда чувствовал близость зверя. Бежал, переползал через поваленные деревья, перескакивал через ручейки, проходил такие ручейки вброд, прижимая под плащом к груди ребенка, останавливался, переводя дыхание — медведь появлялся, и он снова бежал, сопровождаемый не прекращающимися всхлипами малютки. Времени на то, чтобы остановиться и воспользоваться ружьем, медведь ему не давал. Апатия и усталость валили его с ног как косой, но всхлипывания ребенка поднимали его и гнали вперед похлеще медведя.
Он бежал, не особенно разбирая дороги — главное держать курс на юг. Перескочил через один из ручьев, выбежал на смутно знакомое место, присмотрелся точно — вон те тряпки с детскими испражнениями, ими он девчонку обтирал. Вот и та поляна, еще какие-то тряпки что он оставил. Вот гадство то — по кругу прогнал его хозяин тайги. Вернулся он таки на то же самое место, откуда начинал свой марш! Вон и трава, примятая им, когда лежал. Но стоп! Какое непонятное ощущение вдруг овладело им, когда он увидел, что темно-бурым цветом покрылась местами бледно-желтая, пожухшая трава на поляне, словно кто-то кистью с коричневой краской провел. Видимые даже при этой небесной хмари. Он пригнулся, провел рукой по траве, что так странно побурела, глянул на ладонь, и на ней остались бурые следы, четко видимые, еще без запаха, но Иван уловил не обонянием, а скорее сердцем — это кровь. Причем не его — ну царапали его сучья, но не до такой же степени! Это кровь того медведя!!! Не обильная, но она была! Точно, вон и на снежных пятачках бурые капли видны. Все-таки хорошо достал он зверюгу утром, у скал!
Но медведь не дал Ивану долго торжествовать.
Медведь не нападал. В голове мелькнула слабенькая надежда — может быть, плюнул на них медведь?! Но трезвый разум подсказывал — нет, он еще себя покажет. Поэтому его свободная рука не оставляла ружье.
По дороге девочка постоянно плакала, и он останавливался кормил ее последними припасами, укачивал, уговаривал ее помолчать — и она затихала на время, но потом спустя некоторое время снова начинала подавать голос, невыносимо резкий в намертво — уснувшем царстве леса. Менять пеленки не мог. Берег. Целый мешок загаженного тряпья за спиной, а чистых тряпок почти не осталось.
Прошел еще час. Судя по всему, было около двух часов дня. Серое унылое небо дарило такой же серый, унылый свет и было темновато, хотя до вечера еще было время. От постоянного напряжения, физического и морального, от режущего кожу холода, угасали и без того мизерные силы, и гудела как церковный колокол голова. Иногда голова болела так, что свет впереди него становился мутным как в тумане. Мышцы и кости ломило так, словно они в слесарские тиски попали. Нет. Все. Стоп. Иван сделал привал. Покормил девочку — хлеб еще был, а вот с яичным желтком было худо. Половинка от него, завернутая в газетный обрывок. Он и пошел на обед девочке. Та долго артачилась, не принимая опостылевшую пищу из жеваного хлеба и яичного желтка. Но Иван почти насильно впихнул кашицу ей в рот. Затем распеленал. В нос ему ударил резкий запах детских нечистот. От резкого холода девочка зашлась в захлебывающемся, но беззвучном, осипшем крике.
— А что делать то! Нужно! — крикнул ей Иван. И от увиденного, протянул с досадой:
— Вот бляха муха…
В низу у девочки, до самых пяток, собрались внушительные массы уже загустевшего кала. Прикрыв ребенка плащом, на ощупь, первой попавшейся под руки тряпкой, он вытер девочку — так то будет лучше. Тряпку выкинул подальше, сначала хотел закопать ее, чтобы зверье не пошло по следу, но вспомнил, что медведь все равно караулит их где-то рядом, и плюнул.
… Медведь появился через час, когда Иван пробирался сквозь кладбище поваленных бурей сосен. Он появился сбоку от Ивана, даже не столько он появился, сколько Иван сам вышел на него — зверь просто поджидал его, затаившись у огромного вывороченного с корнем дуба. Когда Иван был шагах в двадцати, он спокойно и лениво вышел из своего укрытия и не спеша, словно чтобы поприветствовать старого знакомого, молча направился к Ивану. Но затем, с каждым шагом, его тело пригибалось в атакующую позу все ниже и ниже, его шаг становился все быстрее, и его маленькие желтые глазки уже не смотрели по сторонам, а были направлены в глаза Ивану.
Иван не особенно то и испугался. Знал что встретится. Вот и встретились. Первой мыслью Ивана было схватить ружье, но он правильно оценил ситуацию и, прижимая к себе ребенка, привычно побежал прочь от зверя…
Медведь играл свою игру и гнал человека по лесу, то настигая его, то легка отставая, пропадая из вида, но Иван всегда чувствовал близость зверя. Бежал, переползал через поваленные деревья, перескакивал через ручейки, проходил такие ручейки вброд, прижимая под плащом к груди ребенка, останавливался, переводя дыхание — медведь появлялся, и он снова бежал, сопровождаемый не прекращающимися всхлипами малютки. Времени на то, чтобы остановиться и воспользоваться ружьем, медведь ему не давал. Апатия и усталость валили его с ног как косой, но всхлипывания ребенка поднимали его и гнали вперед похлеще медведя.
Он бежал, не особенно разбирая дороги — главное держать курс на юг. Перескочил через один из ручьев, выбежал на смутно знакомое место, присмотрелся точно — вон те тряпки с детскими испражнениями, ими он девчонку обтирал. Вот и та поляна, еще какие-то тряпки что он оставил. Вот гадство то — по кругу прогнал его хозяин тайги. Вернулся он таки на то же самое место, откуда начинал свой марш! Вон и трава, примятая им, когда лежал. Но стоп! Какое непонятное ощущение вдруг овладело им, когда он увидел, что темно-бурым цветом покрылась местами бледно-желтая, пожухшая трава на поляне, словно кто-то кистью с коричневой краской провел. Видимые даже при этой небесной хмари. Он пригнулся, провел рукой по траве, что так странно побурела, глянул на ладонь, и на ней остались бурые следы, четко видимые, еще без запаха, но Иван уловил не обонянием, а скорее сердцем — это кровь. Причем не его — ну царапали его сучья, но не до такой же степени! Это кровь того медведя!!! Не обильная, но она была! Точно, вон и на снежных пятачках бурые капли видны. Все-таки хорошо достал он зверюгу утром, у скал!
Но медведь не дал Ивану долго торжествовать.
Страница 27 из 39
