Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15865
Иван услышал, как зверь с шумом ломится в кустах неподалеку, и Ивану пришлось спешно оставить поляну. Бег продолжался.
И лишь к вечеру, когда сумерки окутали лес, Иван оторвался от преследования медведя. Выскочил на очередную полянку. На ней — большая сосна, поваленная бурей. Но место вполне открытое. Зверь не подползет незамеченным.
Одним движением скинул рюкзак и мешок со спины. Ребенок скользнул самотеком на них. Еще не отдышавшись, схватил ружье. Теперь надо стрелять — видел Иван пару раз, обернувшись, что прихрамывал зверь на ту лапу, в которую он, видать, попал утром! Это придавало ему надежду и веру. Значит не такой он хитрый и могучий. Значит, есть еще надежда обнять дочь и у жены попросить прощения, если обидел ее когда-то! В голове проплыл образ дочери, еще маленькой, ковыляющей к нему, на своих еще слабеньких ножках — частенько, когда успевал, забегал Иван в сельпо и покупал конфетки для дочурки, жена ругала его, мол, нечего ребенку зубы с детства портить, он кивал, но все равно покупал, затем, когда жена возилась на кухне, она садилась ему на колени и затем потихоньку, он и дочь поедали их, пряча их всякий раз, когда слышали приближение хозяйки дома. А потом заговорщически хихикали, когда она уходила снова по своим делам. Ничего доченька. Мы еще вернемся. Бог даст и поговорим мы с тобой по душам и конфет шоколадных я тебе накуплю, целый куль, как тогда, когда ты была крохотной еще! Обязательно поговорим! И жену свою он обнимет, и не будет он слушать ее «уйди», и будет молчать, обняв, пока она не растает… а потом он покается, что бил ее. Ну прости… Ведь все мужья нет нет да поколачивают своих жен… Дело житейское! А он ведь не часто это делал!
А медведь затаился. Ну и ладно, подождем! Не впервой. Ради своей единственной в жизни любви, и ради кровинушки своей подождем! Головная боль, о которой он, в процессе бега несколько подзабыл, вернулась к нему. Но пока еще какой-то свет падает с наполовину черного неба, нужно было собрать дров на костры. Ребенок, уже не кричал и не плакал, просто хрипел на рюкзаке, но Ивану было не до него. Он бегал по границе поляны с ружьем в одной руке, а другой рукой собирал валежник, сухие ветви, все, что могло гореть. Ветви павшей сосны тоже пришлись кстати, и вскоре поляна осветилась кострами, загоревшимися по ее периметру. Последние силы ушли на обламывание ветвей сосны.
Наконец, он дополз и до девочки. Та молчала. Умерла что ли? Иван вертел тельцем то так, то эдак, встряхивал, но девочка не подавал признаков жизни и тогда Иван поднес ее к ближайшему костру, к теплу огня. Через минут пять, под воздействием тепла девочка ожила, стала строить гримасы, а затем раздался и долгожданный крик:
— Ну вот! А ты говоришь — умерла! — удовлетворенно, непонятно кому сказал Иван.
Покормил последними припасами. По все той же схеме. То, что сам не ел уже три дня, в расчет не брал. Все равно еда в него сейчас бы не полезла, а вот выспаться, наконец — не помешало бы. Ожив, девочка затянула всю ту же песнь — плач одинокого и неухоженного новорожденного ребенка.
Через час в лесу стало совсем темно. Ничего не видно в кромешной тьме. Костры освещали лишь переднюю кромку обступившего со всех сторон леса — черные, мрачные фигуры елей, костлявые как скелеты остовы голых берез и дубков, серых на черном фоне и при свете костров, причудливо ветвящиеся кусты между ними. А сразу за этой передней стеной — тьма густая и непроглядная. И где-то там, затаился зверь. Который ходит за ним и новорожденной девочкой по пятам — уже больше суток.
Ивану вдруг пришла в голову мысль, что этот тот зверь, что загнал ту женщину до Козлиной опушки. Но думать об этом не хотелось. Своих проблем хватает. Хоть бы отдохнуть, ну совсем немножко, дать передышку натруженным за последние дни ногам, столько раз мокрым и высушенным — не теплом, а бегом. Пусть хоть боль в голове уймется хоть чуть-чуть. А завтра бег пойдет дальше — если доживет до завтра, конечно.
Он сидел у костра, девочка лежала на его коленях. Ребенок, после его укачивания, затих. Но боль не унималась. Напротив она стучала по его мозгам все сильнее и сильнее, пока вдруг его мозг не прожгла свирепая, слепящая боль, как будто раскаленный железный прут вошел в его голову!
Затем боль сразу утихла, но вот появился яркий свет, но не красный, а белый, то самый белый свет как от нескольких ламп в сотни свечей! И он снова оказывается в своей избе…
… Мария уже не рыдает — тихо, судорожно всхлипывает. Ползает по полу, собирая разбитые черепки посуды.
— … Выведу… выведу на чистую воду, — продолжал Иван не успокаиваясь…
Жена молчит, и это распаляет его больше. Вспоминает Лизкины слова. Новая волна ненависти едва не душит его. Он склонился над ней и прошипел:
— А если хорошо вспомнить, чья тогда получается Танюшка? А…
Мария, наконец, поняла, что с ним разговаривать бесполезно, и попыталась уползти подальше от гневного мужа.
И лишь к вечеру, когда сумерки окутали лес, Иван оторвался от преследования медведя. Выскочил на очередную полянку. На ней — большая сосна, поваленная бурей. Но место вполне открытое. Зверь не подползет незамеченным.
Одним движением скинул рюкзак и мешок со спины. Ребенок скользнул самотеком на них. Еще не отдышавшись, схватил ружье. Теперь надо стрелять — видел Иван пару раз, обернувшись, что прихрамывал зверь на ту лапу, в которую он, видать, попал утром! Это придавало ему надежду и веру. Значит не такой он хитрый и могучий. Значит, есть еще надежда обнять дочь и у жены попросить прощения, если обидел ее когда-то! В голове проплыл образ дочери, еще маленькой, ковыляющей к нему, на своих еще слабеньких ножках — частенько, когда успевал, забегал Иван в сельпо и покупал конфетки для дочурки, жена ругала его, мол, нечего ребенку зубы с детства портить, он кивал, но все равно покупал, затем, когда жена возилась на кухне, она садилась ему на колени и затем потихоньку, он и дочь поедали их, пряча их всякий раз, когда слышали приближение хозяйки дома. А потом заговорщически хихикали, когда она уходила снова по своим делам. Ничего доченька. Мы еще вернемся. Бог даст и поговорим мы с тобой по душам и конфет шоколадных я тебе накуплю, целый куль, как тогда, когда ты была крохотной еще! Обязательно поговорим! И жену свою он обнимет, и не будет он слушать ее «уйди», и будет молчать, обняв, пока она не растает… а потом он покается, что бил ее. Ну прости… Ведь все мужья нет нет да поколачивают своих жен… Дело житейское! А он ведь не часто это делал!
А медведь затаился. Ну и ладно, подождем! Не впервой. Ради своей единственной в жизни любви, и ради кровинушки своей подождем! Головная боль, о которой он, в процессе бега несколько подзабыл, вернулась к нему. Но пока еще какой-то свет падает с наполовину черного неба, нужно было собрать дров на костры. Ребенок, уже не кричал и не плакал, просто хрипел на рюкзаке, но Ивану было не до него. Он бегал по границе поляны с ружьем в одной руке, а другой рукой собирал валежник, сухие ветви, все, что могло гореть. Ветви павшей сосны тоже пришлись кстати, и вскоре поляна осветилась кострами, загоревшимися по ее периметру. Последние силы ушли на обламывание ветвей сосны.
Наконец, он дополз и до девочки. Та молчала. Умерла что ли? Иван вертел тельцем то так, то эдак, встряхивал, но девочка не подавал признаков жизни и тогда Иван поднес ее к ближайшему костру, к теплу огня. Через минут пять, под воздействием тепла девочка ожила, стала строить гримасы, а затем раздался и долгожданный крик:
— Ну вот! А ты говоришь — умерла! — удовлетворенно, непонятно кому сказал Иван.
Покормил последними припасами. По все той же схеме. То, что сам не ел уже три дня, в расчет не брал. Все равно еда в него сейчас бы не полезла, а вот выспаться, наконец — не помешало бы. Ожив, девочка затянула всю ту же песнь — плач одинокого и неухоженного новорожденного ребенка.
Через час в лесу стало совсем темно. Ничего не видно в кромешной тьме. Костры освещали лишь переднюю кромку обступившего со всех сторон леса — черные, мрачные фигуры елей, костлявые как скелеты остовы голых берез и дубков, серых на черном фоне и при свете костров, причудливо ветвящиеся кусты между ними. А сразу за этой передней стеной — тьма густая и непроглядная. И где-то там, затаился зверь. Который ходит за ним и новорожденной девочкой по пятам — уже больше суток.
Ивану вдруг пришла в голову мысль, что этот тот зверь, что загнал ту женщину до Козлиной опушки. Но думать об этом не хотелось. Своих проблем хватает. Хоть бы отдохнуть, ну совсем немножко, дать передышку натруженным за последние дни ногам, столько раз мокрым и высушенным — не теплом, а бегом. Пусть хоть боль в голове уймется хоть чуть-чуть. А завтра бег пойдет дальше — если доживет до завтра, конечно.
Он сидел у костра, девочка лежала на его коленях. Ребенок, после его укачивания, затих. Но боль не унималась. Напротив она стучала по его мозгам все сильнее и сильнее, пока вдруг его мозг не прожгла свирепая, слепящая боль, как будто раскаленный железный прут вошел в его голову!
Затем боль сразу утихла, но вот появился яркий свет, но не красный, а белый, то самый белый свет как от нескольких ламп в сотни свечей! И он снова оказывается в своей избе…
… Мария уже не рыдает — тихо, судорожно всхлипывает. Ползает по полу, собирая разбитые черепки посуды.
— … Выведу… выведу на чистую воду, — продолжал Иван не успокаиваясь…
Жена молчит, и это распаляет его больше. Вспоминает Лизкины слова. Новая волна ненависти едва не душит его. Он склонился над ней и прошипел:
— А если хорошо вспомнить, чья тогда получается Танюшка? А…
Мария, наконец, поняла, что с ним разговаривать бесполезно, и попыталась уползти подальше от гневного мужа.
Страница 28 из 39
