Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15866
Но из его цепких рук не вырваться. Никак. Иван что есть силы ударил ее, кулаком, по лицу. Мария отлетела в сторону, ударилась головой о стену, зашаталась, но не упала. Из носа обильно потекла кровь. Она еще с минуты две постояла так, шатаясь, приходя в себя после тяжелой мужниной руки. Свет бил в глаза, голова раскалывалась на мельчайшие фрагменты. То место, по которому пришелся удар, жгло как раскаленная сковорода. Господи да что же это такое. За что такая боль?! Отчаяние, страх, обида и даже боль отступили на задний план. На смену им пришли злость и ненависть — как он посмел поднять руку на нее!!! Почему он так измывается над ней! Почему бьет не щадя — как мужика какого?! Не помня себя, она схватила валявшуюся на полу скалку, кинулась на стоящего к ней у шкафа мужа. Несколько ударов скалкой по плечам поначалу обескуражили Ивана, он прижался спиной к шкафу, закрываясь руками от неистовых атак жены.
— Что изверг, несладко?! А мне то как! — кричала она в гневе и в слезах, яростно наседая на него и норовя ударить по плечу. Ивану удалось отпихнуть ее от себя, она отлетела к столу, а за это время Иван успел повернуться к шкафу. Со звоном разлетелась стеклянная дверка, и в следующее мгновение у него в руках оказалась премиальная, подаренная начальством за трудовые заслуги, двустволка. Жена поздно заметила в его руках оружие и пронеслась к нему больше по инерции, а в следующее мгновение, приклад ружья резко опустился на ее голову. Она тихо вскрикнула, ее глаза остекленели, и она медленно стала оседать на пол, сначала упав на колени, а потом рухнув окончательно на пол…
Иван со злостью пнул лежащее перед ним тело. Сплюнул. Отбросил ружье с гравировкой. Вот ведь сука! На родного мужа да с дубинкой!
Кто постучал в дверь. Поматерившись, Иван пошел открывать. А вот и дочка. Красная с морозу. На шапке снег. Еле дышит — бежала, в школе к завтрашнему празднику готовились, репетировали.
— Шапку то отряхни, — по отцовски, наставительно проговорил Иван, закрывая за ней дверь.
— Ой, пап, некогда, сейчас снова побегу, в школу, нас просили вернуться, — на ходу сбрасывая шубку, выстреливала слова дочка. До зала не добежала. Только у двери в свою комнату, снимая пионерский галстук, быстро спросила:
— А где мама то? — и тут же, не дожидаясь ответа, нырнула в свою комнату…
— Да ходит где-то… — неопределенно пробубнил Иван, внимательно приглядываясь к дочке. И впрямь, в кого это она?!
Не заметила девочка испытующего, внимательного взгляда отца. Не заметила, как вошел он следом за ней в комнату, а когда заметила, то радостно, захлебываясь от радости сообщила:
— Если мы завтра конкурс выиграем, то в город поедем, на смотр самодеятельности! Представляешь пап! — ее глаза светились своим, еще детским счастьем и не хотели замечать пристально — оценивающих глаз отца. Лишь слегка уловив выражение его лица, все бегая по комнате, впопыхах, со смехом спросила:
— Пап ты что такой кислый сегодня? Опять с мамкой что не поделили? Ну вы даете! Мне скоро двенадцать стукнет, а вы как маленькие ей богу, то ссоритесь, то миритесь…
Иван молчал. Хмель еще не прошел. Злость душила его. Злость и желание найти правду. Дочка тем временем сняла пионерский галстук, затем фартук черный школьный. Затем, не стесняясь отца и форменное школьное платье, осталась в майке и колготках.
Кроме злости Иван почувствовал еще одно чувство, странное, гадкое и скользкое, змейкой вползшее в его душу — смотри-ка, десять лет всего, а формы то вон они, и грудь вырисовывается, и сзади то бугор оформился, и бедра то не как у одиннадцатилетней… И шустрая то какая… Нет… шалишь… Не Сидоровская это порода! У них то и в двадцать лет девки костлявые ходят, как селедки, ни щипнуть, ни ладонью охватить, квелые какие-то, бесцветные, как квашеная капуста … А посмотри на эту, и на месте спокойно не стоит, а через год гляди и кровь пойдет бабья, взрослая! Нееет, определенно не Сидоровская, не его порода то…
И почувствовал он, как прилила кровь к нему, туда, ниже живота… И почувствовал он, как, напряглось у него там, между ног… когда он глядел на девочку… Ах Мария, ах да сучка! Захаркина-то ведь пацанка! Точно Захаркина! Девочка его не стеснялась, так и стояла в колготках и майке, что-то говорила отцу, суматошно роясь в шкафу, что-то ища в нем, рассказывая о каких то смешных на ее взгляд событиях в школе, а он, сам того не замечая, подходил все ближе и ближе, пока не встал рядом с ней. Девочка почувствовала его близкое присутствие, повернулась, наконец, к отцу. Она еще не понимала, что творится в душе у самого близкого человека, ее глаза все еще светились радостью при виде отца, от предвкушения своих детских радостей в школе, от первого снега, что подморозил ее щеки, от всего того, что ожидало ее в этой жизни. Она смотрела на него радостно и доверчиво как всякий ребенок смотрит на своего отца, а его руки уже потянулись к ней, охватили ее плечи:
— Пойдем посидим дочка…
— Что изверг, несладко?! А мне то как! — кричала она в гневе и в слезах, яростно наседая на него и норовя ударить по плечу. Ивану удалось отпихнуть ее от себя, она отлетела к столу, а за это время Иван успел повернуться к шкафу. Со звоном разлетелась стеклянная дверка, и в следующее мгновение у него в руках оказалась премиальная, подаренная начальством за трудовые заслуги, двустволка. Жена поздно заметила в его руках оружие и пронеслась к нему больше по инерции, а в следующее мгновение, приклад ружья резко опустился на ее голову. Она тихо вскрикнула, ее глаза остекленели, и она медленно стала оседать на пол, сначала упав на колени, а потом рухнув окончательно на пол…
Иван со злостью пнул лежащее перед ним тело. Сплюнул. Отбросил ружье с гравировкой. Вот ведь сука! На родного мужа да с дубинкой!
Кто постучал в дверь. Поматерившись, Иван пошел открывать. А вот и дочка. Красная с морозу. На шапке снег. Еле дышит — бежала, в школе к завтрашнему празднику готовились, репетировали.
— Шапку то отряхни, — по отцовски, наставительно проговорил Иван, закрывая за ней дверь.
— Ой, пап, некогда, сейчас снова побегу, в школу, нас просили вернуться, — на ходу сбрасывая шубку, выстреливала слова дочка. До зала не добежала. Только у двери в свою комнату, снимая пионерский галстук, быстро спросила:
— А где мама то? — и тут же, не дожидаясь ответа, нырнула в свою комнату…
— Да ходит где-то… — неопределенно пробубнил Иван, внимательно приглядываясь к дочке. И впрямь, в кого это она?!
Не заметила девочка испытующего, внимательного взгляда отца. Не заметила, как вошел он следом за ней в комнату, а когда заметила, то радостно, захлебываясь от радости сообщила:
— Если мы завтра конкурс выиграем, то в город поедем, на смотр самодеятельности! Представляешь пап! — ее глаза светились своим, еще детским счастьем и не хотели замечать пристально — оценивающих глаз отца. Лишь слегка уловив выражение его лица, все бегая по комнате, впопыхах, со смехом спросила:
— Пап ты что такой кислый сегодня? Опять с мамкой что не поделили? Ну вы даете! Мне скоро двенадцать стукнет, а вы как маленькие ей богу, то ссоритесь, то миритесь…
Иван молчал. Хмель еще не прошел. Злость душила его. Злость и желание найти правду. Дочка тем временем сняла пионерский галстук, затем фартук черный школьный. Затем, не стесняясь отца и форменное школьное платье, осталась в майке и колготках.
Кроме злости Иван почувствовал еще одно чувство, странное, гадкое и скользкое, змейкой вползшее в его душу — смотри-ка, десять лет всего, а формы то вон они, и грудь вырисовывается, и сзади то бугор оформился, и бедра то не как у одиннадцатилетней… И шустрая то какая… Нет… шалишь… Не Сидоровская это порода! У них то и в двадцать лет девки костлявые ходят, как селедки, ни щипнуть, ни ладонью охватить, квелые какие-то, бесцветные, как квашеная капуста … А посмотри на эту, и на месте спокойно не стоит, а через год гляди и кровь пойдет бабья, взрослая! Нееет, определенно не Сидоровская, не его порода то…
И почувствовал он, как прилила кровь к нему, туда, ниже живота… И почувствовал он, как, напряглось у него там, между ног… когда он глядел на девочку… Ах Мария, ах да сучка! Захаркина-то ведь пацанка! Точно Захаркина! Девочка его не стеснялась, так и стояла в колготках и майке, что-то говорила отцу, суматошно роясь в шкафу, что-то ища в нем, рассказывая о каких то смешных на ее взгляд событиях в школе, а он, сам того не замечая, подходил все ближе и ближе, пока не встал рядом с ней. Девочка почувствовала его близкое присутствие, повернулась, наконец, к отцу. Она еще не понимала, что творится в душе у самого близкого человека, ее глаза все еще светились радостью при виде отца, от предвкушения своих детских радостей в школе, от первого снега, что подморозил ее щеки, от всего того, что ожидало ее в этой жизни. Она смотрела на него радостно и доверчиво как всякий ребенок смотрит на своего отца, а его руки уже потянулись к ней, охватили ее плечи:
— Пойдем посидим дочка…
Страница 29 из 39
