Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15874
Иван закричал на него, и медведь пошел быстрее, прихрамывая, затем еще быстрее и побежал… Впервые Иван догонял медведя, а не наоборот!
Но Иван не стал его догонять дальше… Раненый медведь может обозлиться и пойти в отчаянную атаку. Тогда его на голый понт и на бумажку в стволе не возьмешь — ни за что пропадешь. Теперь надо самому уходить.
Он вернулся к девочке. Она не орала, не плакала. И он не стал разбираться, что с ней. Просто собрал пожитки. Закинул бесполезное теперь ружье за спину, поднял ребенка с земли… и пошел…
Он прошел час. Оглядываясь настороженно назад — как там медведь?! Не догадался ли о чем?!
Балка петляла по дну леса и вела неизвестно куда. На юг? На север? Кто его разберет… Вскоре показались каменные грядки, которых он никогда не видел и понял — заблудился окончательно… Он устало сел на одинокий валун. Ребенок на коленях молчал. Ну хоть трупик донести. В небе висели тяжелые, налитые влагой тучи, холодный ветер дул по балке как в трубе, пронизывал насквозь… Никакого признака человека. Тишина гробовая… А может быть он тоже мертв, как эта девочка у него на руках?! Ну куда же теперь, кто его знает, может эта балка его в Арктику приведет…
Он опустил свинцово тяжелую от усталости и переживаний голову. Но вскоре, что-то заставило его поднять голову и посмотреть вперед — там, шагах в полста, среди огромных, покрытых вековым мхом свалов скальной массы, он увидел одинокий силуэт, человеческий. А приглядевшись, он увидел женщину, странно знакомую. То, что он ее знает, он почувствовал даже все еще не видя ее лица… но все равно что-то знакомое было в ней… Она смотрела на него, пристально, однозначно требуя его внимания, господи, неужели опять дочь — нет, эта повыше ростом будет… Он уже ничего не боялся… Его уже ничем не испугать, за ружьем тянуться не стал — а на кой ляд оно?! А женщина спокойно и молча стояла, и все смотрела на него, и как показалось Ивану, на ребенка. И он узнал ее — та самая, та, что осталась в той избушке в глухом лесу. Мать…
Она была одета в то платье, в котором он оставил ее в избе на Козлиной опушке. В одном платье. Но ей наверняка не было холодно… Он встал, с ребенком на руках, медленно, нерешительно пошел к ней.
До нее оставалось шагов двадцать пройти. Он теперь ясно видел ее лицо. Да это была она. Строгое спокойное лицо, чистое, без всяких страшных трупных пятен, почти белое, почти прозрачное, серые глаза, с тоскливой поволокой, чуть заостренный нос, губы сжаты, простые русые волосы чуть колыхающиеся на ветру. Она. Ни один мускул не дрогнул на ее лице пока он подходил. Смотрела ему прямо в глаза. А затем, она повернулась спиной к нему и пошла прочь, Иван остановился в нерешительности, но она остановилась и снова обернулась к нему, словно приглашая его идти за ним. И он пошел. Он не сокращал дистанцию до нее. Незачем было. Он молчал — разве с мертвыми поговоришь? Он видел ее худенькую спину в дюжине шагов перед собой, в простеньком платье, бредущую по тропке…
Она вела его по балке, затем, у какой-то поваленной березки, свернула, в небольшое ответвление от балки, поднялась по редкой каменной осыпи наверх. Иван следовал за ней. А она время от времени оглядывалась, проверяя, идет ли он за ней. Он шел. Не отставал. Да и не быстро она шла, он даже не устал. Зато в ногах появились свежие силы, как-то легче стало идти…
Затем они вошли в сумрачный лес. Знакомый запах хвои и гниющих листьев. Та же тишина. Те же тревоги, но все одно легче идти теперь то, хотя и ощущал он себя как во сне.
Около двух часов шли они по лесу. За это время она останавливалась, словно давая время Ивану передохнуть, но ненадолго — едва перевел дыхание, прокашлялся, и дальше в путь… Она шла как и полагается ей — напрямки сквозь кусты и деревья, ни одна веточка не шелохнется когда она проходит сквозь них, а ему приходилось их обходить. Значит живой он еще…
Наконец, какой-то свет забрезжил сквозь черноту елей. Иван ускорил шаг. Вот он проем в деревьях, чуть притормозил, чтобы не напороться на спину женщины, затем, выскочил таки на открытое место. Все! Вышел. Он вышел! На ту дорогу, по которой ездили геологи. Эта дорога вела одним концом на их карьер, другим на грейдер, а по грейдеру вправо и его совхоз Светлый Путь. Господи! Неужели все?!
Дорога была размыта, в колеях застоялась вода. По сторонам ели и березки тянули к ней свои деревянные лапы. Не широкая дорога…
Женщина стояла впереди и выжидающе смотрела на него.
— Спасибо милая… вывела… — хотя не его, дочь свою, наверное…
Странно, но она подошла к нему, их отделало всего то пять шагов и он, впервые увидел какое-то выражение в ее глазах, пригляделся — беспокойство. Материнское. Быстро сообразил. Распахнул полы пиджака, в котором покоилась девочка. Малютка молчала, ее губки были плотно сжаты, глаза закрыты, а дыхание если и было то совсем беззвучным… Женщина с болью, тревогой и немым вопросом посмотрела Ивану в глаза.
Но Иван не стал его догонять дальше… Раненый медведь может обозлиться и пойти в отчаянную атаку. Тогда его на голый понт и на бумажку в стволе не возьмешь — ни за что пропадешь. Теперь надо самому уходить.
Он вернулся к девочке. Она не орала, не плакала. И он не стал разбираться, что с ней. Просто собрал пожитки. Закинул бесполезное теперь ружье за спину, поднял ребенка с земли… и пошел…
Он прошел час. Оглядываясь настороженно назад — как там медведь?! Не догадался ли о чем?!
Балка петляла по дну леса и вела неизвестно куда. На юг? На север? Кто его разберет… Вскоре показались каменные грядки, которых он никогда не видел и понял — заблудился окончательно… Он устало сел на одинокий валун. Ребенок на коленях молчал. Ну хоть трупик донести. В небе висели тяжелые, налитые влагой тучи, холодный ветер дул по балке как в трубе, пронизывал насквозь… Никакого признака человека. Тишина гробовая… А может быть он тоже мертв, как эта девочка у него на руках?! Ну куда же теперь, кто его знает, может эта балка его в Арктику приведет…
Он опустил свинцово тяжелую от усталости и переживаний голову. Но вскоре, что-то заставило его поднять голову и посмотреть вперед — там, шагах в полста, среди огромных, покрытых вековым мхом свалов скальной массы, он увидел одинокий силуэт, человеческий. А приглядевшись, он увидел женщину, странно знакомую. То, что он ее знает, он почувствовал даже все еще не видя ее лица… но все равно что-то знакомое было в ней… Она смотрела на него, пристально, однозначно требуя его внимания, господи, неужели опять дочь — нет, эта повыше ростом будет… Он уже ничего не боялся… Его уже ничем не испугать, за ружьем тянуться не стал — а на кой ляд оно?! А женщина спокойно и молча стояла, и все смотрела на него, и как показалось Ивану, на ребенка. И он узнал ее — та самая, та, что осталась в той избушке в глухом лесу. Мать…
Она была одета в то платье, в котором он оставил ее в избе на Козлиной опушке. В одном платье. Но ей наверняка не было холодно… Он встал, с ребенком на руках, медленно, нерешительно пошел к ней.
До нее оставалось шагов двадцать пройти. Он теперь ясно видел ее лицо. Да это была она. Строгое спокойное лицо, чистое, без всяких страшных трупных пятен, почти белое, почти прозрачное, серые глаза, с тоскливой поволокой, чуть заостренный нос, губы сжаты, простые русые волосы чуть колыхающиеся на ветру. Она. Ни один мускул не дрогнул на ее лице пока он подходил. Смотрела ему прямо в глаза. А затем, она повернулась спиной к нему и пошла прочь, Иван остановился в нерешительности, но она остановилась и снова обернулась к нему, словно приглашая его идти за ним. И он пошел. Он не сокращал дистанцию до нее. Незачем было. Он молчал — разве с мертвыми поговоришь? Он видел ее худенькую спину в дюжине шагов перед собой, в простеньком платье, бредущую по тропке…
Она вела его по балке, затем, у какой-то поваленной березки, свернула, в небольшое ответвление от балки, поднялась по редкой каменной осыпи наверх. Иван следовал за ней. А она время от времени оглядывалась, проверяя, идет ли он за ней. Он шел. Не отставал. Да и не быстро она шла, он даже не устал. Зато в ногах появились свежие силы, как-то легче стало идти…
Затем они вошли в сумрачный лес. Знакомый запах хвои и гниющих листьев. Та же тишина. Те же тревоги, но все одно легче идти теперь то, хотя и ощущал он себя как во сне.
Около двух часов шли они по лесу. За это время она останавливалась, словно давая время Ивану передохнуть, но ненадолго — едва перевел дыхание, прокашлялся, и дальше в путь… Она шла как и полагается ей — напрямки сквозь кусты и деревья, ни одна веточка не шелохнется когда она проходит сквозь них, а ему приходилось их обходить. Значит живой он еще…
Наконец, какой-то свет забрезжил сквозь черноту елей. Иван ускорил шаг. Вот он проем в деревьях, чуть притормозил, чтобы не напороться на спину женщины, затем, выскочил таки на открытое место. Все! Вышел. Он вышел! На ту дорогу, по которой ездили геологи. Эта дорога вела одним концом на их карьер, другим на грейдер, а по грейдеру вправо и его совхоз Светлый Путь. Господи! Неужели все?!
Дорога была размыта, в колеях застоялась вода. По сторонам ели и березки тянули к ней свои деревянные лапы. Не широкая дорога…
Женщина стояла впереди и выжидающе смотрела на него.
— Спасибо милая… вывела… — хотя не его, дочь свою, наверное…
Странно, но она подошла к нему, их отделало всего то пять шагов и он, впервые увидел какое-то выражение в ее глазах, пригляделся — беспокойство. Материнское. Быстро сообразил. Распахнул полы пиджака, в котором покоилась девочка. Малютка молчала, ее губки были плотно сжаты, глаза закрыты, а дыхание если и было то совсем беззвучным… Женщина с болью, тревогой и немым вопросом посмотрела Ивану в глаза.
Страница 36 из 39
