Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15875
Тот понял. Приник ухом к носику девочки.
— Да нет. Вроде дышит… — сказал он ей, неуверенно…
Она снова глянула на него, и в ее глазах, он прочел просьбу, мольбу…
— А ну да…
С этими словами он развернул полы пиджака, что прикрывали личико новорожденной и выставив ребенка в вертикальное положение, на обозрение матери сделал шаг вперед, — посмотри на дочку то. Но та сделала резкий шаг назад. Отшатнулась. В ее глазах мелькнула тень страха… ее рот слегка приоткрылся.
Нельзя младенца близко к мертвому человеку — никак нельзя!
— Ну конечно… что же я сам то не додумал… — смущенно сказал Иван, остановившись, выставив и держа в протянутых руках девочку — лицом к матери. То ли спящую, то ли мертвую… Наверное, живую, раз мать так реагирует…
И впервые за все это время, а может быть и за все время, что он знал эту женщину, живую и мертвую, он увидел на ее лице улыбку, сначала слабую, но потом посильнее, нежную, мягкую, материнскую улыбку, и ее глаза, бесцветно серые, ничего не выражающие, засверкали, засеребрились… а затем в них появилась такая тоска, такая боль, невыносимая, что Ивана самого передернуло… Он отвернулся, и спустя какое то мгновение его обдало прохладой, как будто кто-то огромный вентилятор включил, последовал стремительный порыв воздуха, а когда он обернулся снова, то женщины уже рядом с собой не обнаружил. Все. Он стоял один на одинокой, утопающей в лужах лесной дороге. Один посреди сумрачного леса. Окруженный враждебным строем деревьев. С девочкой-младенцем в руках. Еще не умершей от всех лишений и передряг, выпавших на ее маленькую долю, но близкой к смерти наверняка…
Но теперь то он знал, как выбираться… Он знал эту дорогу. И вскоре уже шел по ней, мерным, солдатским шагом, не обращая внимания на лужи на его пути, на холод, на слабую, вернувшуюся боль в голове, на воду, хлюпающую сапогах, на черно-серое небо, ни на что…
Через полтора часа, когда небо еще больше потемнело, он вышел на грейдер. Отсюда до села километров десять будет.
По бокам от него, пустынно отливали желтым цветом пожухлой травы поля, редкие кривые и корявые березки на обочине угодливо приветствовали его, лужи на дороге то и дело заставляли его петлять, но он шел не останавливаясь. Шел и не слышал, как позади него, из того леска, из которого он недавно вышел, выехал ГАЗ-52 с крытым кузовом, не слышал, как орал ему человек с подножки кабины… Как машина нагнала его и его девочку на руках…
Но затем, он увидел лица односельчан, их встревоженные лица. Кто-то перехватил у него сверток с ребенком. Кто-то совал ему под нос термос с дымящейся жидкостью. Кто-то что-то назойливо расспрашивал у него. Но ему не было до них дела… Сначала он не хотел отдавать ребенка, но к нему подошла одна из женщин совхоза, и ласково глядя ему в глаза, говоря ему что-то успокаивающее, мягко перехватила таки ребенка из его рук. Краем уха он лишь услышал:
— Господи, да она же не жива…
Но он и сам себя чувствовал мертвым. Он чувствовал, как угасают его силы, как сердце его стучит все медленнее и медленнее, как меркнет свет в его глазах, как все холоднее и холоднее ему, несмотря на то, что кто-то укрыл его шерстяным одеялом.
Его подняли. Крепкие, осторожные мужские руки приняли и перевалили его тело через борт машины. Положили на лавку. В кузове темновато. Много народа. Затем, перед тем как окончательно закрыть глаза, он увидел перед собой знакомое лицо, где-то он его точно видел, а ну да — Захар. Тот смотрит на него внимательно, в глазах тревога. Да ты не бойся Захар. Ты не виноват… ты молодец… А я весь вышел… Ты уж прости. А напоследок, он увидел родные, черные глаза, пристально, неотрывно и настороженно смотрящие на него… Она сидела, сжавшись в комок, в самом углу крытого кузова. Ни один мускул не дрогнул на ее еще юном лице. Его губы движутся, но звука нет — легкие не подают воздуха в голосовые мембраны… Он отвернулся. А затем, в его глазах погас свет …
Спустя час ГАЗ остановился у самых ворот одноэтажной сельской больницы. У крыльца уже толпилась масса зевак — бабы да старики. Машину уже ждали, совхозный врач стоял на крыльце и курил. Подбежал к машине, когда из нее стали выгружать два тела — одно большое, завернутое в одеяло, и другое совсем маленькое, глубоко запрятанное в недрах огромной лесорубовской фуфайки.
— В реанимацию быстро, — скомандовал он находившимся тут же санитарам с носилками. Про себя подумал — какая к черту реанимация, комната с перегородкой, да кислородная подушка. Пока тела перекладывали на носилки, обратился к мужикам, привезшим Ивана и девочку:
— Где нашли то?
— Да по дороге шел, где поворот на карьер…
— Что с ними стряслось, не говорил?
— Ничего, только глаза таращил, а потом взял да …
Кто сказал врачу:
— Не поймешь, дышат ли они, или нет, и малютка того, как дерево… кажись, мертвы оба…
— Да нет. Вроде дышит… — сказал он ей, неуверенно…
Она снова глянула на него, и в ее глазах, он прочел просьбу, мольбу…
— А ну да…
С этими словами он развернул полы пиджака, что прикрывали личико новорожденной и выставив ребенка в вертикальное положение, на обозрение матери сделал шаг вперед, — посмотри на дочку то. Но та сделала резкий шаг назад. Отшатнулась. В ее глазах мелькнула тень страха… ее рот слегка приоткрылся.
Нельзя младенца близко к мертвому человеку — никак нельзя!
— Ну конечно… что же я сам то не додумал… — смущенно сказал Иван, остановившись, выставив и держа в протянутых руках девочку — лицом к матери. То ли спящую, то ли мертвую… Наверное, живую, раз мать так реагирует…
И впервые за все это время, а может быть и за все время, что он знал эту женщину, живую и мертвую, он увидел на ее лице улыбку, сначала слабую, но потом посильнее, нежную, мягкую, материнскую улыбку, и ее глаза, бесцветно серые, ничего не выражающие, засверкали, засеребрились… а затем в них появилась такая тоска, такая боль, невыносимая, что Ивана самого передернуло… Он отвернулся, и спустя какое то мгновение его обдало прохладой, как будто кто-то огромный вентилятор включил, последовал стремительный порыв воздуха, а когда он обернулся снова, то женщины уже рядом с собой не обнаружил. Все. Он стоял один на одинокой, утопающей в лужах лесной дороге. Один посреди сумрачного леса. Окруженный враждебным строем деревьев. С девочкой-младенцем в руках. Еще не умершей от всех лишений и передряг, выпавших на ее маленькую долю, но близкой к смерти наверняка…
Но теперь то он знал, как выбираться… Он знал эту дорогу. И вскоре уже шел по ней, мерным, солдатским шагом, не обращая внимания на лужи на его пути, на холод, на слабую, вернувшуюся боль в голове, на воду, хлюпающую сапогах, на черно-серое небо, ни на что…
Через полтора часа, когда небо еще больше потемнело, он вышел на грейдер. Отсюда до села километров десять будет.
По бокам от него, пустынно отливали желтым цветом пожухлой травы поля, редкие кривые и корявые березки на обочине угодливо приветствовали его, лужи на дороге то и дело заставляли его петлять, но он шел не останавливаясь. Шел и не слышал, как позади него, из того леска, из которого он недавно вышел, выехал ГАЗ-52 с крытым кузовом, не слышал, как орал ему человек с подножки кабины… Как машина нагнала его и его девочку на руках…
Но затем, он увидел лица односельчан, их встревоженные лица. Кто-то перехватил у него сверток с ребенком. Кто-то совал ему под нос термос с дымящейся жидкостью. Кто-то что-то назойливо расспрашивал у него. Но ему не было до них дела… Сначала он не хотел отдавать ребенка, но к нему подошла одна из женщин совхоза, и ласково глядя ему в глаза, говоря ему что-то успокаивающее, мягко перехватила таки ребенка из его рук. Краем уха он лишь услышал:
— Господи, да она же не жива…
Но он и сам себя чувствовал мертвым. Он чувствовал, как угасают его силы, как сердце его стучит все медленнее и медленнее, как меркнет свет в его глазах, как все холоднее и холоднее ему, несмотря на то, что кто-то укрыл его шерстяным одеялом.
Его подняли. Крепкие, осторожные мужские руки приняли и перевалили его тело через борт машины. Положили на лавку. В кузове темновато. Много народа. Затем, перед тем как окончательно закрыть глаза, он увидел перед собой знакомое лицо, где-то он его точно видел, а ну да — Захар. Тот смотрит на него внимательно, в глазах тревога. Да ты не бойся Захар. Ты не виноват… ты молодец… А я весь вышел… Ты уж прости. А напоследок, он увидел родные, черные глаза, пристально, неотрывно и настороженно смотрящие на него… Она сидела, сжавшись в комок, в самом углу крытого кузова. Ни один мускул не дрогнул на ее еще юном лице. Его губы движутся, но звука нет — легкие не подают воздуха в голосовые мембраны… Он отвернулся. А затем, в его глазах погас свет …
Спустя час ГАЗ остановился у самых ворот одноэтажной сельской больницы. У крыльца уже толпилась масса зевак — бабы да старики. Машину уже ждали, совхозный врач стоял на крыльце и курил. Подбежал к машине, когда из нее стали выгружать два тела — одно большое, завернутое в одеяло, и другое совсем маленькое, глубоко запрятанное в недрах огромной лесорубовской фуфайки.
— В реанимацию быстро, — скомандовал он находившимся тут же санитарам с носилками. Про себя подумал — какая к черту реанимация, комната с перегородкой, да кислородная подушка. Пока тела перекладывали на носилки, обратился к мужикам, привезшим Ивана и девочку:
— Где нашли то?
— Да по дороге шел, где поворот на карьер…
— Что с ними стряслось, не говорил?
— Ничего, только глаза таращил, а потом взял да …
Кто сказал врачу:
— Не поймешь, дышат ли они, или нет, и малютка того, как дерево… кажись, мертвы оба…
Страница 37 из 39
