«Что такое поэт? Несчастный человек с устами, созданными таким особенным образом, что крики и стоны, прорываясь через них, звучат для других как прекрасная музыка». Кьеркегор…
Добавить в моё избранное
129 мин, 7 сек 2847
Да мало ли отчего! Оттого что существуем. Тень отбрасываем.
— Довольно, — тихо проговорил священник, отнимая руки от лица. — В тебе говорит гнев, слепой гнев.
Эрд Айнес прервал падре, почти не задумываясь парировав:
— Нет, скорее уж в вас говорит слепая вера. Да задумайтесь же на минуту над жизнью жалких существ, которые дерзнули называть себя богами. Они же стерильны в своем самодовольном совершенстве! И еще хотят, чтобы мы, даже опустившись на самое дно боли и страданий, все равно не прекращали славословить этих тварей, умащивать елеем их непомерную гордость. Да, действительно правы Аристотель и Спиноза, когда говорят, что «единственное занятие бога — это бесконечной любовью любить самого себя». Воистину, если бог таков, каким вы его изображаете, то ему нечем заниматься кроме онанизма!
— Вон отсюда, — выдавил падре почти шепотом, его побледневшие губы дрожали.
— Никуда я не уйду, пока не договорю. Нет, Аристотель был не прав. Бог вовсе не так плох. Он просто патологический лжец и притворщик. Он хочет изобразить из себя что-то отдельное и высшее, что-то намного превосходящее людей и как бы независимое от них. Ерунда! Он говорит на нашем языке, беспрестанно следит за нашими действиями, готов впитать в себя каждый шаг этих вроде бы низших существ. Зачем? Да ему скучно. Наши муки вносят смысл и биение жизни в его мертвое совершенство. Он влюблен в зло и слепую жадность, переполняющую наш мир, и подглядывает в замочную скважину облаков, краснея от стыда и вожделения. Потому что наша слепота заставляет нас двигаться и действовать — дар, которого он сам давно лишился, оскопленный собственной безукоризненностью.
Священник поднялся с места, вцепившись руками в подлокотники кресла:
— Эрд Айнес, я понимаю, тебе пришлось тяжело. Но может быть все же хватит изрыгать из себя всю эту грязь?
— А что мне еще остается думать? Я знаю, что Сестры и их отец говорили по-испански, причем еще до битвы. Что они здесь делали, господа всемогущие и совершенные? Экстремальным туризмом занимались? Но то, что поэма воскрешения звучит по-испански, совершенно точно означает, что местный бог-отец насквозь пропитался здешней культурой. Как минимум. Значит, подглядывал в щелочку-то. Еще как. Где ему еще такого понабраться.
Падре Жозе кивнул:
— Хорошо. Пусть в отношении здешних самозваных богов вы и правы. Но распространять такие суждения на нашего Творца…
Эрд Айнес дернулся и рухнул на пол, пораженный внезапным спазмом боли. Это был Страж. Огненные молнии внутри прочертили:
— Сестры БУДУТ говорить с тобой, сын лема.
«Сработало», — усмехнулся про себя Эрд Айнес сквозь дурманящую разум завесу боли. И потерял сознание с застывшей на губах торжествующей улыбкой.
А потом боль ушла, и пришел свет. Эрд Айнес не сразу понял, что сидит в мягком кресле на террасе, расположенной где-то высоко-высоко. Далеко впереди виднелась вечно скрытая облаками верхушка Туманного Холма, еще дальше — крыши города и море.
У ограды стояла она и смотрела куда-то за горизонт. Потом развернулась, заметила его.
— Очнулись.
Это был не вопрос, скорее — констатация факта, галочка себе на заметку. Голос почти лишен эмоций и абсолютно, хрустально четок.
Она провела пальцем по цепочке, к которой был подвешен Глаз. Помолчала, видимо, разглядывая его, потом произнесла:
— Значит, вы не сдадитесь, пока всего не узнаете.
Эрд Айнес кивнул.
— Что ж, тогда следуйте за мной.
Они прошли в небольшую прохладную комнату. Дверь закрылась, комната двинулась вниз. Эрд Айнес удивленно повел бровью. У богов, оказывается, бывают лифты.
Традиционный для Острова лабиринт коридоров привел в просторный зал с тысячами непонятных бугорков на стенах. Она села на один из стульев и указала жестом, чтобы Эрд Айнес сел на другой. После того, как Эрд Айнес повиновался, она проговорила:
— Итак, вот вам правда без мифологической мишуры. Конечно же, мы не боги.
— Кто же тогда?
— Высшие существа, скажем так. Очень высокоразвитая цивилизация.
— Вы… из космоса?
— Это сложно объяснять. Вам станет понятнее, если я скажу, что мы пришли из Сфер за Воротами? Полагаю, ваши представления слишком ограничены, чтобы вы поняли.
— И вы всю историю человечества выступали в роли… нашего бога?
Она улыбнулась — чуть развела уголки губ.
— Нет. Мы не являлись творцами или сколько-нибудь активным формирующим фактором вашей цивилизации. Мы просто следили.
— Зачем?
— Представь себе цивилизацию на последней ступени развития. Прежние национальные и культурные различия стерты, неумолимые законы информационной энтропии привели к Последнему Перемешиванию — создалась единая, однородная культура, которую уже не могут поколебать и возвратить к жизни никакие технологические и социальные революции.
— Довольно, — тихо проговорил священник, отнимая руки от лица. — В тебе говорит гнев, слепой гнев.
Эрд Айнес прервал падре, почти не задумываясь парировав:
— Нет, скорее уж в вас говорит слепая вера. Да задумайтесь же на минуту над жизнью жалких существ, которые дерзнули называть себя богами. Они же стерильны в своем самодовольном совершенстве! И еще хотят, чтобы мы, даже опустившись на самое дно боли и страданий, все равно не прекращали славословить этих тварей, умащивать елеем их непомерную гордость. Да, действительно правы Аристотель и Спиноза, когда говорят, что «единственное занятие бога — это бесконечной любовью любить самого себя». Воистину, если бог таков, каким вы его изображаете, то ему нечем заниматься кроме онанизма!
— Вон отсюда, — выдавил падре почти шепотом, его побледневшие губы дрожали.
— Никуда я не уйду, пока не договорю. Нет, Аристотель был не прав. Бог вовсе не так плох. Он просто патологический лжец и притворщик. Он хочет изобразить из себя что-то отдельное и высшее, что-то намного превосходящее людей и как бы независимое от них. Ерунда! Он говорит на нашем языке, беспрестанно следит за нашими действиями, готов впитать в себя каждый шаг этих вроде бы низших существ. Зачем? Да ему скучно. Наши муки вносят смысл и биение жизни в его мертвое совершенство. Он влюблен в зло и слепую жадность, переполняющую наш мир, и подглядывает в замочную скважину облаков, краснея от стыда и вожделения. Потому что наша слепота заставляет нас двигаться и действовать — дар, которого он сам давно лишился, оскопленный собственной безукоризненностью.
Священник поднялся с места, вцепившись руками в подлокотники кресла:
— Эрд Айнес, я понимаю, тебе пришлось тяжело. Но может быть все же хватит изрыгать из себя всю эту грязь?
— А что мне еще остается думать? Я знаю, что Сестры и их отец говорили по-испански, причем еще до битвы. Что они здесь делали, господа всемогущие и совершенные? Экстремальным туризмом занимались? Но то, что поэма воскрешения звучит по-испански, совершенно точно означает, что местный бог-отец насквозь пропитался здешней культурой. Как минимум. Значит, подглядывал в щелочку-то. Еще как. Где ему еще такого понабраться.
Падре Жозе кивнул:
— Хорошо. Пусть в отношении здешних самозваных богов вы и правы. Но распространять такие суждения на нашего Творца…
Эрд Айнес дернулся и рухнул на пол, пораженный внезапным спазмом боли. Это был Страж. Огненные молнии внутри прочертили:
— Сестры БУДУТ говорить с тобой, сын лема.
«Сработало», — усмехнулся про себя Эрд Айнес сквозь дурманящую разум завесу боли. И потерял сознание с застывшей на губах торжествующей улыбкой.
А потом боль ушла, и пришел свет. Эрд Айнес не сразу понял, что сидит в мягком кресле на террасе, расположенной где-то высоко-высоко. Далеко впереди виднелась вечно скрытая облаками верхушка Туманного Холма, еще дальше — крыши города и море.
У ограды стояла она и смотрела куда-то за горизонт. Потом развернулась, заметила его.
— Очнулись.
Это был не вопрос, скорее — констатация факта, галочка себе на заметку. Голос почти лишен эмоций и абсолютно, хрустально четок.
Она провела пальцем по цепочке, к которой был подвешен Глаз. Помолчала, видимо, разглядывая его, потом произнесла:
— Значит, вы не сдадитесь, пока всего не узнаете.
Эрд Айнес кивнул.
— Что ж, тогда следуйте за мной.
Они прошли в небольшую прохладную комнату. Дверь закрылась, комната двинулась вниз. Эрд Айнес удивленно повел бровью. У богов, оказывается, бывают лифты.
Традиционный для Острова лабиринт коридоров привел в просторный зал с тысячами непонятных бугорков на стенах. Она села на один из стульев и указала жестом, чтобы Эрд Айнес сел на другой. После того, как Эрд Айнес повиновался, она проговорила:
— Итак, вот вам правда без мифологической мишуры. Конечно же, мы не боги.
— Кто же тогда?
— Высшие существа, скажем так. Очень высокоразвитая цивилизация.
— Вы… из космоса?
— Это сложно объяснять. Вам станет понятнее, если я скажу, что мы пришли из Сфер за Воротами? Полагаю, ваши представления слишком ограничены, чтобы вы поняли.
— И вы всю историю человечества выступали в роли… нашего бога?
Она улыбнулась — чуть развела уголки губ.
— Нет. Мы не являлись творцами или сколько-нибудь активным формирующим фактором вашей цивилизации. Мы просто следили.
— Зачем?
— Представь себе цивилизацию на последней ступени развития. Прежние национальные и культурные различия стерты, неумолимые законы информационной энтропии привели к Последнему Перемешиванию — создалась единая, однородная культура, которую уже не могут поколебать и возвратить к жизни никакие технологические и социальные революции.
Страница 28 из 37
