Иней

Он безжалостно отрезал тупым ржавым ножом кусок своей собственной души, кромсая его, в угоду существу, с наслаждением поглощавшему отрезанное лакомство. Существо, — которое к тому времени и вовсе перестало походить на человека, — замерло на сидении, уперев взгляд глаз, склера которых была чёрной, в часы на панели приборов. Секундная стрелка, чуть подёргивалась, — но что-то не давало ей отмерить равноценную секунду и, замерев на полпути к цели, стрелка бессильная перед барьером, возвращалась обратно. Зелёная подсветка цифр часов, отражалась во влажно блестящих глянцем глазах, так же, как отражалась в них и сама тьма. Существо поглощало голос, изливающий душу. Оно смаковало чувства, которые были вложены в слова. Оно впитывало человеческий страх, и душевную боль. Коля замолчал, и теперь сидел без слов, сумев укротить поток слов, исходящий из него, против воли. Он сумел пересилить себя, и перебороть приторную слабость. Сдерживая себя, Коля старался не думать ни о чём — и у него это получалось. В таком состоянии, он был не уязвим. Страх, переживания, мысли — всё это исчезло, растворилось в воздухе. Коля вдруг ощутил себя частью пространства, в котором находилась враждебная тварь. Вдруг сбоку, за окном, что-то ослепительно ярко засветилось, заполыхало. Коля вновь ощущал окружающий мир таким, каким привык его воспринимать. Он увидел сквозь иней на стекле, горящую метрах в пятидесяти от него, «Копейку». Это была его «Копейка» — её он не спутал бы ни с какой другой машиной. Она полыхала, что-то лопалось. Доносился женский крик, от которого Колю затрясло. Огонь был настолько ярким, что от него в глазах появились белые круги. Заиндевевшие стёкла«Волги», тут же оттаяли от тепла, исходившего от страшного пожарища. Вдруг он увидел перед собой пар. Пар поднимался снизу — он опустил голову, и с ужасом увидел, что пар идёт от его куртки. Коля почувствовал жжение на руках, — он судорожно стащил с себя и бросил на пол свою куртку, поспешно стянул кофту, и увидел как кожа его рук, чернеет и покрывается волдырями, пузыриться и лопается, как пережаренная на гриле сосиска. Пахло горелым мясом. Салон «Волги» наполнился жирным смрадом. Он услышал, как трещат волосы на его голове, как лопается кожа, он почувствовал боль, несравнимую ни с чем. Сквозь огонь, охватившей его, Коля успел увидеть рачье лицо, с вожделенным наслаждением разглядывающее его, и жадно втягивающее ноздрями мерзкий дым.

— Мы только начали вспоминать, впереди у нас — целая вечность! — раздался страшный голос.

Коля, превозмогая боль, с трудом шевеля распухшим языком, выдыхая из лёгких кузнечный жар, продолжал рассказ. Боль и пламя, заживо поглощавшие его, слабели при этом, пока не исчезли вовсе. Он заметил, как его, обгоревшие почти до костей руки, постепенно, по мере его рассказа, начинают обрастать плотью. Огонь, полыхающий за окном и крики, стихли. Коля рассказывал всё, как было. Наконец, он дошёл до самой тяжёлой части своего рассказа. Вдруг, в этот самый момент, раколицый дёрнулся всем телом — его мощная спина, облачённая в дублёнку, распрямилась и подскочила вверх. Машина качнулась, словно на ходу под колёса попала большая яма. Пушечным выстрелом из него вырвался смех. Это произошло настолько неожиданно, что от испуга Коля вздрогнул сам, и на некоторое время замолчал. Он должен был договорить — иначе, выхода из этой «Волги», для него не было — ему пришлось бы гореть вечно. Никто ему не говорил об этом — но само его нутро доносило до него эту твёрдую мысль. Продолжив свой рассказ, Коля повышал голос, стараясь перекричать грохочущий пушечный смех. Его история была платой за дальнейшую жизнь. Быть может, лучше было промолчать, и погибнуть, — умереть в муках, в каких умирала Юля, а потом ещё, мучиться вечность. А ещё лучше, было бы тогда остаться в машине, остаться рядом с ней, и разделить с ней страшную участь на двоих. Но все же, история была уже рассказана, и по прошествии минут десяти, отсмеявшись все-таки, мужик сказал:

— Молодец, рассмешил, по гроб жизни буду помнить тебя! — выдохнул он, уже человеческим голосом, выделив слово «гроб».

От всего этого, Коле было тошно настолько, что желудок сжался, и вытолкнул через рот кислую жидкость. Его рвало желчью. Рвота стекала по спинке переднего сидения на пол. Мужик, увидев это, рассмеялся вновь. Коля чувствовал себя таким же, как это сидение, стоявшее перед ним. Он чувствовал себя оплеванным, униженным, раздавленным. Его душа, — которая всегда была похожа на детскую раскраску, разрисованную разными цветами пережитых событий и испытанных чувств, — сейчас была загажена чёрной кляксой пролившихся чернил. Стало не то чтобы холодно, но зябко, и Коля быстро натянул свитер, и одел куртку. Некоторое время прошло в тишине — хотя, само понятие «время» сейчас потеряло всякую упорядоченность, мерность. С того момента, как он очнулся в этой машине, прошла человеческая жизнь, или даже две жизни. Теперь уже точно перед ним снова сидел простой, вроде бы, водитель.